Игорь Ткаченко Девятая планета Изображение предоставлено Кинокомпанией «СТВ». Дизайн обложки – Анастасия Чаругина. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается. © Ткаченко И. А., 2026 © ООО «Издательство АСТ», 2026 * * * Пролог Проходческий щит «Наташа» дошел до финальной перемычки в 14:47 по московскому времени. Этого момента все ждали. Ждали давно – с половины второго. Успели устать ждать. Духовой оркестр уже дважды прогонял туш вхолостую, чтобы не терять форму. Пионеры переминались с ноги на ногу, шушукались, кто-то успел потерять галстук, кто-то испачкал белую рубашку конфетой. Ветераны сидели на принесенных из автобуса табуретках, вполголоса переговаривались, тихонько передавали друг другу чекушку с перцовкой. Начальники стояли группой чуть в стороне, степенно беседовали о чем-то своем, им тоже хотелось чекушку. Корреспондент Ермаков, похожий на Павку Корчагина из кино, репетировал перед камерой, стоя под транспарантом «КОМОВСКИЙ ТОННЕЛЬ – ПОДАРОК МЕТРОСТРОИТЕЛЕЙ XXV СЪЕЗДУ КПСС». – Свой трудовой подвиг метростроители посвятили… – патриотично повысил голос Ермаков, осекся и закончил нормальным тоном: – Я не бликую? – Бликуешь, – сказал оператор Витя из-за камеры. – Любой забликует. Ты уже пятый раз это говоришь. – Шестой, – сказал Ермаков. – Отстань. В 14:52 из тоннеля донесся хлопок. Негромкий. Такой, что не сразу было понятно, что-то произошло или показалось. Не показалось. Из тоннеля повалила пыль – плотно, быстро, белым накатом – и накрыла всех. Некоторое время в пыли слышались пионерские визги и ветеранские матюки. Когда пыль начала оседать, оператор Витя обнаружил, что по-прежнему смотрит в видоискатель. Это было правильное профессиональное решение, хотя он его не принимал. – Все живы? – спросил кто-то. – Пазуха, что ли, взорвалась? – пробурчал один из ветеранов метростроя, серый от пыли и недовольный. В руке он сжимал чекушку. – Какая пазуха, – отозвался другой. – Ты вообще видишь, что там? Ветеран привстал и посмотрел. – Это что? – спросил он. Никто не ответил. Из тоннеля бил свет – дневной, настоящий, совершенно неуместный на глубине пятидесяти метров под городом. В вертикальном срезе, где только что была порода, теперь было небо. Горы. Зелень. Густая, темная, незнакомая. Ветер оттуда шел теплый и пах чем-то, чему никто не мог подобрать названия. Ермаков, поразмыслив, шагнул к барьеру. Нащупал границу – почти ничего, будто теплая пленка, – и сунул сквозь нее руку. – Ты что делаешь, – без вопросительной интонации сказал ветеран с чекушкой. Просто констатировал. – Не знаю, – честно сказал Ермаков. Рука прошла сквозь барьер свободно. По ту сторону был ветер. Ермаков пошевелил пальцами. Летучки вылетели из зарослей молчаливой стайкой – небольшие, крылатые, штук двадцать или тридцать. Летели плотно и быстро, прямо на торчащую из барьера руку. – Убери руку, – сказал ветеран. Ермаков убрал. Летучки врезались в барьер. Белые вспышки – короткие, яркие, одна за другой. Вот они были, и вот их нет, рассыпались в пепел. Ветер с той стороны подхватил его и унес. Стало тихо. Витя оторвался от видоискателя и посмотрел на барьер просто так, своими глазами. Потом посмотрел на Ермакова и хрипло, но с душой выругался. – Ты снимал? – спросил Ермаков. – Снимал, – сказал Витя. – Хорошо, – сказал Ермаков. Он не знал, почему это хорошо. Просто казалось важным, что событие зафиксировано. Пленка не врет. Ветеран с чекушкой подошел ближе и посмотрел на барьер с выражением человека, которому предстоит рассказывать все это мужикам во дворе так, чтобы они поверили. – Ну, – сказал ветеран и сплюнул, – вот тебе и XXV съезд. Отхлебнул и протянул чекушку Ермакову. Ермаков не отказался. Глава 1 Дождь кончился полчаса назад, и город стоял умытый, блестящий и какой-то ненастоящий, будто его только что вынули из коробки и еще не успели обмять. Асфальт дымился. В лужах лежало небо – целиком, со всеми облаками, и в лужах оно было красивее, чем над головой. А в настоящем небе над реновационными девятиэтажками творилось невозможное. Огромная птичья стая ходила кругами – не стая даже, а одно длинное живое тело. Оно свивалось в жгут, растягивалось в полотнище, опадало вниз темной воронкой и снова взмывало, и все это без единого сбоя, без единой отставшей птицы, будто там, наверху, кто-то очень умело управлял массой живых тварей, превращая их в единый послушный организм. Мурмурация. Вот как это называется. Хруст, задрав голову, стоял на площадке перед автосервисом. В зубах у него давно погасла сигарета, но он этого не замечал. Мурмурация. Слово всплыло само, готовое, с ударением на нужном слоге. Это было странно, потому что Хруст решительно не помнил, где мог его подцепить. Не в школе. В школе он вообще мало что подцепил, кроме умения тихо сидеть у окна. Не по телевизору. Он и телевизор-то смотрел, как смотрят на работающий вентилятор, – чтобы в комнате было не так тихо. Мурмурация. Смешное слово. Будто котик мурчит на руках у подруги. Подруги, впрочем, не было. Была когда-то. Ушла молча, незаметно, как уходит вода из плохо закрытой ванны: ночью полная – утром пустая, и никакого шума. Мурмурация свилась в узел и разошлась широким веером. На секунду Хруст поймал себя на том, что улыбается. Красиво. Успокаивает, как огонь или река. И тут же, поверх этой мысли, без всякого перехода, легла другая: «Огнемет!» Он поймал ее на лету, как ловят стакан, съезжающий со стола. Взять огнемет и выжечь все это к чертовой матери, пока оно не собралось во что-нибудь страшное. Хруст постоял, ощущая, как медленно и тяжело стучит сердце. Мысль была не его. То есть его, разумеется, чужих мыслей в голове не бывает, но она пришла не той дорогой, какой обычно приходят мысли. Не выросла из предыдущей, а просто оказалась на месте, как будто лежала там всегда, а он только сейчас на нее наступил. Что хуже всего, у мысли было продолжение. Хруст ясно, отчетливо, с досадой человека, исправляющего чужую ошибку, подумал: «Нет. Огня они не боятся. Они боятся другого». Он затянулся погасшей сигаретой, вынул ее изо рта и посмотрел так, будто она могла что-то объяснить. Кто – «они»? Птицы. Обыкновенные скворцы или какие-то другие крылатые твари, кто там ходит стаями над спальным районом в середине сентября. У птиц нет зубов. Птицы боятся кошек, мальчишек с рогатками и стеклянных стен, о которые бьются насмерть. При чем тут огнемет? При чем тут «боятся другого»? И почему в затылке от этой фразы возник ровный, спокойный холодок узнавания, будто он сдал экзамен по предмету, который никогда не изучал? Голова у него в последнее время работала со странными перебоями. Как радио на даче: играет-играет – и вдруг сквозь музыку прорезается чужая станция; две секунды – и опять музыка. – Куда уставился, боец? – вкрадчиво донеслось справа. Банзай подошел, как всегда, бесшумно. Была у него такая манера – материализовываться. Больше центнера живого веса, кроссовки сорок третьего размера, а ходит – как будто в вакууме, совершенно беззвучно. – Красиво… – сказал Хруст и удивился, до чего хрипло это прозвучало. Откашлялся. – Не, фигня. Вот где реально красиво! Пацаны, помогите! Багажник банзаевского такси был открыт нараспашку. Оттуда при помощи Чилима и Джабы был извлечен тяжелый сверток. Банзай развернул плотную бумагу с видом фокусника, вынимающего из шляпы не кролика, а что-то посерьезнее. Мясо было парно́е, глянцевое, с пленкой жира по краю среза. Пахло от него сладко и тревожно, и неподалеку тотчас приземлилась и принялась расхаживать взад-вперед большая наглая ворона из тех, которые в этом городе давно решили, что люди тут временно. – Еще утром блеял, – сказал Банзай, любовно разглядывая мясо. – Ва-а-азьмите меня к Хрусту на днюху, я вам пригожусь! Блеяние у него вышло до неприличия натуральное. Пацаны заржали, Хруст засмеялся вместе со всеми, и от этого смеха холодок в затылке наконец растаял. Вот это было настоящее. Это можно было потрогать: теплый асфальт, парная баранина в бумажном свертке, трое клоунов, которые ради его дня рождения встали в семь утра и поехали черт знает куда за нормальным мясом, потому что «магазинное – это не мясо, это плач по мясу». – Напитки я подгоню, – пообещал Джаба. – Сухими не останемся. – Ты лучше телочек подгони, – сказал Чилим. – Надоели резиновые? – хмыкнул Хруст. – А пенделя?! – обиделся Чилим. Он попытался пару раз достать Хруста ногой, но тот с хохотом уворачивался – легко, почти лениво, чуть смещая корпус, и опять где-то на краю сознания шевельнулось: «Слишком легко». Так уворачиваются не от Чилима. У Банзая зажужжал телефон. Он глянул на дисплей, и лицо у него стало служебное. – Ша, пацаны, у меня заказ! Потом потрындим. Вроде, всё порешали? – Да вроде, – отозвался Хруст. – Тогда по машинам! Чилим все-таки улучил момент и пристроил Хрусту смачный поджопник. – Ну ты гад! – взвыл Хруст, рванул за ним и не догнал: тот с хохотом рыбкой нырнул в такси. – Банзай, гони! – заорал Чилим из салона. – Нам кранты, Хруст на измене! – За мной должок! – Я прощаю! Не, вы видели, как я его припечатал? Банзай, по обыкновению, рванул с места так, будто за ним гнались, и едва не поцеловался с родстером, вкатывающимся на площадку. Машина была из тех, что не ездят по этому району, а появляются в нем, как появляется в коммунальной кухне человек в белом костюме – очень редко и ненадолго. Низкая, длинная, цвета мокрого графита, она втекла на площадку и остановилась возле Хруста мягко, без единого лишнего движения. За рулем сидел загорелый мужчина машине под стать – с серебром в волосах, моложавый, сухой, крепкий. Воплощенное здоровье, в которое вложены немалые деньги. Ни грамма лишнего жира, кожа гладкая, руки на руле лежат спокойно, как у человека, никогда никуда не опаздывавшего, потому что не он подстраивается под время, а время под него. – Привет, – сказал он дружелюбно. Голос соответствовал всему остальному – глубокий, теплый, с бархатной подкладкой. На мужиков с таким голосом бабы вешаются гирляндами, потому что любят ушами. – Подвеску глянешь? – Заезжайте, – сказал Хруст. Клиент мазнул по нему взглядом, и Хруст зябко передернулся. Взгляд был холодный и острый, и, главное, он не смотрел, он трогал. Так смотрит не покупатель на товар, а хозяин на вещь, которую уже купил и теперь проверяет, в порядке ли она после хранения. Долю секунды у Хруста было четкое ощущение, что в голову ему без спроса залезли рукой, по локоть, спокойно, деловито, пошевелили там что-то, потом руку вынули и обтерли салфеткой, которую тотчас выбросили. Бр-р-р. Ладно. За свою недолгую карьеру в этом автосервисе он повидал всяких. Главное, чтобы платили. Остальное… да пофиг на остальное! Через несколько минут могучий родстер беспомощно висел на подъемнике, а Хруст ковырялся в подвеске, подсвечивая себе лампой-переноской. Пахло горячей резиной и мокрым бетоном. С днища капало, капли расходились по полу черной лужей. Клиент стоял поодаль, руки в карманах, морда доброжелательная и любопытная. Наблюдал. Хруст готов был держать пари, что не за его руками и не за другими частями тела. Взгляд ввинчивался в затылок ровно, как саморез. – Армейская? – вдруг спросил клиент. – А? – Хруст вздрогнул от неожиданности. – Я говорю, татуха армейская? Хруст наконец понял, о чем речь. Наколка на плече: два пересекающихся круга, а под ними щит, меч и автомат. – А-а, ну да. Типа того. – Где служил, если не секрет? – Остров Симушир, – сказал Хруст, возвращаясь к работе. – Это на Курилах. – И как там? – Как в раю. Посреди океана торчит сопка Дунькин Пуп, а на ней взвод солдат и три зверя: алкаш майор, сволочь старшина и овчарка Сайра. И все воют от скуки. Хруст рассказывал это, наверное, в сотый раз, и в сотый раз слова звучали гладко, отработанно, как любимый анекдот. И только сейчас, произнося «овчарка Сайра», он поймал себя на неприятном: он не мог вспомнить эту собаку. Ни морды, ни масти, ни как она пахла мокрой шерстью. Фраза была, а собаки за ней не было. – Смешно, – ровным голосом сказал клиент. – В мое время говорили, что жизнь у солдата – как в курятнике: где догонят, там и трахают. Хруст вежливо хмыкнул. – Сейчас, наверное, наверстываешь упущенное? Пивасик, девочки, все дела? – Имею право. – Хруст повернулся к нему. – Подвеска в норме. Клиент кивнул. Не переспросил, не полез смотреть, не сказал «а вот стучит на кочках» – ничего из того, что говорят люди, приехавшие чинить машину. Он кивнул так, будто знал ответ заранее и приехал за чем-то другим. Хруст положил переноску на стол и опустил подъемник. Внутри лакированного корпуса сработала сложная система рычагов и пневматики, машина мягко присела на широких колесах, точно большая кошка, которая решила, что прыгать пока рано. – Отличный аппарат, – не сдержался Хруст. – Чуть притопил – и все глотают мою пыль. – Это да. – Эс-тэ-эс можно? Клиент протянул документ. Хруст стал заполнять счет, и в тишине было слышно, как тикает, остывая, металл. – Знаешь, – сказал клиент с непонятным нажимом, – я тоже люблю быть первым. А еще лучше – единственным. Для него эти слова явно что-то значили. Хруст не ответил, он вообще не был уверен, что тут требуется ответ. Просто протянул заполненный счет. Клиент не взял бумагу. Мотнул головой и подсунул под лампу-переноску несколько купюр привычным жестом человека, который всю жизнь что-то куда-то подсовывает. И сел в машину. Хруст скосил глаза: денег было существенно больше, чем стоила диагностика. Ну ладно. На чай с барского плеча. С улицы неторопливо подошел Палыч, хозяин автосервиса, встал поодаль, дожидаясь, пока родстер выедет. Уже выкатившись из бокса, клиент обернулся к Хрусту: – Димон, наслаждайся жизнью по полной! Главное, чтобы потом было что вспомнить! Он засмеялся тем самым бабо-с-ног-сшибательным смехом, очень довольный собой, газанул и бодро ушел на трассу. Палыч проводил машину взглядом. – Веселый мужик. Знаешь его? – Первый раз вижу! – ответил Хруст резче, чем хотел. – Бабки на столе, под лампой. Проверять, сколько там на самом деле, не хотелось. На чай так на чай. Настроение испортилось окончательно, и вовсе не из-за денег. Он не называл своего имени. Точно не называл. В счете фамилии исполнителя нет, на робе нет бирки, хозяин не подходил, пока клиент не сел в машину. Значит, «Димон» взялось ниоткуда. Взялось так же, как «мурмурация». Как огнемет. Как собака Сайра, которой он не помнит. «Главное, чтобы потом было что вспомнить». Коз-зел… Хруст схватил швабру и принялся остервенело сгонять с пола натекшую с родстера грязную воду – размашисто, зло, будто мог заодно согнать и все остальное. Вода не хотела уходить в трап, шла обратно тонкими языками, и в ее черном зеркале отражалось что-то серое: облака в проеме ворот, а в облаках стая, все еще выписывающая свои узоры над районом, как скринсейвер на экране компьютера. Хозяин тем временем выдернул из-под переноски деньги, пересчитал, удивленно хмыкнул и повернулся к Хрусту, собираясь что-то сказать. Лампа поехала по столешнице. Тяжелый жесткий шнур перевесил, стянул ее к краю – медленно, солидно, без всякой спешки, как все неотвратимое… Лампа сорвалась вниз и разлетелась вдребезги прямо в луже. Она была еще подключена к сети. Через воду пробило знатно. Мир сложился в белую вспышку. Хруста подбросило, выгнуло, шваброй он снес со стола подставку для ручек, дырокол, степлер, что-то еще канцелярское, и оно посыпалось с грохотом, который он уже не услышал, потому что звук кончился раньше, чем свет. Пахло горелым и озоном. Сквозь этот запах – коротко, отчетливо, невозможно – пробился другой: теплый ветер, густой, зеленый, чужой. Ветер, которому в этом боксе, в этом городе и на этой планете взяться было решительно неоткуда. «Я знаю этот запах», – успел подумать Хруст. И упал в фонтане искр и клубах пара. Глава 2 Реанимобиль шел по шоссе на семидесяти. Город расступался перед ним неохотно, с ленцой, как расступается очередь перед тем, кто громко объявил, что ему срочно. Справа, на эстакаде, его нагонял поезд метро – выскочил из-за домов, некоторое время шел рядом, ноздря в ноздрю, а потом обогнал и нырнул в тоннель. В этот тоннель за ним утянуло весь шум – разом, будто выключили. Внутри салона было тесно, светло и очень деловито. Пахло спиртом и почему-то мокрой псиной – от куртки, которую сняли с пострадавшего и швырнули в угол. – Стоп компрессия! В сторону! Медсестра отступила, подняв руки, как в кино поднимают руки при задержании. Врач потер друг о друга электроды, размазывая по ним прозрачную суспензию. Дефибриллятор набрал заряд и сообщил об этом мерзким тонким писком – из тех звуков, которые не имеют права быть такими громкими. – Раз, два, три! Разряд. Тело на каталке подбросило. Не выгнуло, не свело судорогой – именно подбросило, коротко и глупо, будто под простыней были спрятаны специальные пружины. По экрану монитора прошла мелкая рябь, и снова легла ровная линия. – Работаем, – сказал врач. Медсестра положила ладони Хрусту на грудь и начала считать. * * * Во мраке появилась мутная точка света, разошлась, налилась и превратилась в слепящий прожектор. Поезд с грохотом подкатил к перрону. Грохот был не московский, здесь он никуда не уходил, не растворялся, а бился в низкий свод и возвращался обратно, удвоенный. Станция была недоделанная. Не заброшенная, а именно недоделанная, доведенная до той стадии, когда остается только отделка: положить гранит, повесить плафоны – и всё, режь ленточку. Но отделку прекратили. Бетон стоял голый, в опалубочных швах, с рыжими потеками по колоннам, и вместо люстр под потолком висели на скрутках лампы в решетчатых «намордниках». Поезд был под стать станции: четыре по-разному окрашенных, старомодных, будто собранных по одному с разных веток и разных десятилетий вагона. Второй был вагоном-платформой. Пустой. По бортам шли петли под крепежные ремни, доски настила были в темных пятнах, и Хруст мимоходом подумал: там ведь что-то возят. Не сюда. Отсюда. Из первого вагона на перрон выкатилась шумная толпа контрактников в полевой форме, с рюкзаками и баулами, и станция мгновенно наполнилась тем особенным гулом, который производят полторы сотни мужчин, еще не знающих, куда приехали, но уже решивших, что они тут хозяева. – Что за станция такая? – завопил какой-то остряк, перекрывая общий гвалт. – Дибуны или Ямская? – А с платформы говорят: а тебе не пофиг, брат? – немедленно откликнулся Хруст. – А чо так жарко? – возмутился хмурый парень. – Пар костей не ломит, а вошки это любят! Толпа жизнерадостно загоготала, и в этот момент Хрусту ударили в грудь. Именно так: ударили – сильно, коротко, прямо в грудину, изнутри и снаружи сразу. Он качнулся, схватился за лямку рюкзака и устоял. Вокруг никого не было ближе метра. Все смеялись. – Ты чего? – спросил хмурый. – Ничего, – сказал Хруст. – Отсидел. Что можно отсидеть в грудной клетке, он объяснять не стал, а хмурый не спросил. Из последнего вагона выбирались пассажиры – разного возраста и пола, но все как один болезненного вида. Их было немного, и ехали они, судя по всему, с удобствами. Они и двигались иначе: медленно, экономно, с той особой бережностью к себе, которая появляется у человека, когда тело перестает быть союзником. Сопровождающий выкатил из вагона инвалидную коляску. В ней сидел, уронив голову на грудь, совершенно седой старик, закутанный в плед. Волосы и широкая борода – все было у него белоснежное, как у Деда Мороза или у Халка Хогана. Коляска попала колесом в щель между вагоном и платформой; сопровождающий несколько раз злобно рванул ее на себя, отчего старик безвольно закачался взад-вперед, но колесо заклинило намертво. Хруст приотстал, поставил баул и взялся за раму. – На счет три. Раз, два… Колесо выскочило. Плед сполз, и Хруст, поправляя его, коснулся стариковской руки. Рука была тяжелая и горячая. Запястье под сухой, как пергамент, кожей оказалось толщиной с черенок лопаты. Сопровождающий развернул коляску, не расщедрившись на «спасибо». – Да не за что, – пробормотал Хруст, подхватил баул и побежал догонять своих. Всю дорогу до ворот у него в пальцах оставалось ощущение чужого горячего запястья. Из огромных ворот, перекрывающих вход на станцию, толпа вытекала наружу, в ночь. Фонари освещали большой асфальтовый квадрат. Дальше свет кончался, и в темноте угадывались массивные металлические стены с витками спирали Бруно поверху. Постоянного освещения на стенах не было. Вместо этого по периметру то тут, то там на несколько секунд вспыхивали и гасли световые пятна: работали датчики движения. Стена жила сама по себе, вспыхивая и затухая в разных местах, как будто кто-то ходил снаружи и время от времени пытался заглянуть внутрь. Никто из встречающих на это не обращал внимания. Значит, так и надо, решил Хруст. Пассажиров из последнего вагона отлавливали три девушки в форменных куртках и коротких юбках, сноровисто сверяли фамилии по планшетке и направляли к автобусу, стоявшему на краю площадки с работающим двигателем. Автобус был неожиданно хороший – новый, чистый, с платформой для маломобильных, которая поднималась в салон, как домкрат. На платформу закатили коляску с белым стариком, и она мягко, без единого рывка унесла его вверх вместе с сопровождающим. Двери сошлись. Автобус ушел в темноту, и по тому, как уверенно он взял с места, было ясно, что ехать ему недалеко и дорогу он знает. Контрактники остались на асфальтовом пятачке – ждать «покупателя», как по традиции называют старшего от принимающей стороны, потому что он приходил и забирал живой товар. Девушки, покончив с приемкой, пошли через площадку мимо сидящих на баулах солдат. – Опа-опа-опа! – с воодушевлением взвыл давешний остряк. – Взвод, смирно! Равнение на ноги! Ноги пошли! Он принялся пум-бурумкать марш «Прощание славянки», и толпа с готовностью подхватила: – Прум-пум-пум-пум, прум-пурум-пупум! Девушки шли не оборачиваясь. Не ускоряли шаг, не поджимали губы, не переглядывались. Средняя на ходу что-то отметила в планшетке. Хруст смотрел им вслед и вдруг понял очень простую вещь: это происходит не в первый раз. И не в десятый. Приходит поезд, из первого вагона вываливаются полторы сотни весельчаков, и все они как один пумбурумкают «Прощание Славянки», и все они уверены, что придумали это только сейчас. Ему стало неуютно – сильнее, чем от стены, вспыхивающей в темноте. – Взвод, вольно! Разойтись! – вздохнул остряк, когда девушки скрылись за углом. – Желающие могут спустить… пар! Остальные им завидуют! Толпа взорвалась хохотом. Из темноты материализовался старшина – сразу весь. Только что его не было – и вот он тут. – Слушать сюда! В колонну по два! За мной бего-ом марш! * * * Колонна топотала мимо приземистых строений и ангаров. Рифленое железо, колючка, прожекторы, горящие вполнакала. Асфальт под ногами был теплый, это чувствовалось даже сквозь подошвы. Была глубокая ночь, но казалось, что где-то рядом работает большая печь. Хруст вытер лоб тыльной стороной ладони. – Ненавижу баню. Свежий и бодрый остряк, совершенно не потный, отозвался немедленно: – А чо? Если женская – нормально! Они два часа просидели в санпропускнике: сдали все гражданское, прошли через горячий тамбур, где одежду прожаривали и обдували чем-то едко-химическим, потом мылись под лейками, потом их обдували еще раз. Хруст до сих пор чувствовал этот запах на коже. Пахло не чистотой. Пахло тем, чем моют полы в морге. – Шире шаг! Раз-два! – донеслось из темноты. – Раз-два! Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Хруст сбился с ноги. Голос был женский, усталый и совсем близкий – не в темноте, а как бы сбоку от головы, в полуметре, там, где ничего нет. Голос считал не в такт шагам, он считал быстрее, торопливо и очень ровно, как считают, когда сбиваться нельзя. – Раз-два! – крикнул старшина. Хруст мотнул головой. Голос не повторился. Скоро колонна втянулась на тускло освещенный плац. – Стой! Раз-два! Перекур пять минут. – И старшина растворился в темноте так же аккуратно, как из нее появился. – Лично я курю только после секса, – сообщил остряк, бросил баул под фонарь и протянул Хрусту руку. – Игорь Самойлов. Погоняло – Сам. Или Весельчак, кому как нравится. Он выдал это одним куском, с готовой паузой в конце – там, где положено смеяться. Так представляются люди, которые репетировали. – Дима. Хрустов. – Дай угадаю. Хруст? – Без вариантов. Подошел парень ботанического вида, со стоном блаженства рухнул на баулы. – Я – Чилим. А вон те клоуны – Банзай и Джаба. Банзай и Джаба бросили вещи в кучу. Банзай вытащил из кармана пачку печенья – раздавленную, в крошках. – Здоро́во, гоблины. Печеньку хотите? Джаба озадаченно тыкал пальцем в смартфон, поворачивая его то так, то этак, как поворачивают радиоприемник в поисках станции. – А я не понял, тут связи совсем нету, что ли? – Только половая! – откликнулся Весельчак. – Сами-сами, без меня, – сказал Джаба. Все засмеялись, а Хруст в этот момент как раз посмотрел на Весельчака и увидел, что он не смеется. Ждет, пока отсмеются другие, и лицо у него в это время пустое и немного растерянное, как у человека, который вышел в коридор и забыл зачем. Потом он поймал взгляд Хруста, и лицо мгновенно собралось обратно в веселое. – Чего? – спросил Весельчак. – Ничего, – сказал Хруст. * * * – …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, – считала медсестра. Она делала компрессии четвертый цикл подряд, волосы у нее выбились из-под шапочки, и было слышно, как под ее ладонями внутри грудной клетки что-то булькает и похрустывает. Это нормально. Это всегда так. – В сторону. Разряд. Тело содрогнулось, но это была уже не жизнь, а всего лишь честная реакция мышечной ткани на электрический ток. Врач это знал. Он знал, как это выглядит, когда возвращаются, и как – когда просто дергается мясо. На мониторе тянулась безнадежно ровная линия. Аппарат сопровождал ее тонким непрерывным писком. Врач беззвучно выматерился, дотянулся и выключил дефибриллятор. Посмотрел на часы на мониторе. Потом на свои, наручные. – Время смерти – пятнадцать ноль восемь. Он сказал это ровно, без выражения, как называют номер дома. Обернулся к водителю. – Валера, вырубай сирену. Спешить уже некуда. Сирена смолкла – сначала сорвалась на полутоне, потом додумала свой скорбный вой до конца и умерла. Стало слышно улицу: визг тормозов, клаксоны, звяканье трамвая на повороте. – Такой молодой, – с сожалением сказала медсестра. – И симпатичный… Она потянула простыню за край и накрыла Хруста с головой. Вздохнула, мелко перекрестилась – тремя пальцами, коротко, будто смахнула с себя что-то. Врач достал бланк. «Вызов принят в 14:40», – написал он и подчеркнул. Ручка писала плохо, и он потряс ее. Медсестра погоревала минутку, потом вынула из кармана мобильник и набрала номер. Понизила голос, чтобы не мешать: – Привет. Ты покушал?.. Ну молодец… Нет, никаких гулять, сначала уроки… * * * Сирена взвыла над плацем. Она взяла ту же ноту, на которой оборвалась другая, и Хруст, еще не понимая, откуда это знание, дернулся всем телом, будто его окликнули по имени. На крышах разом вспыхнули прожекторы, стало видно, что строений здесь гораздо больше, чем казалось. Темнота, в которой они стояли, была не пустая. Она была застроена. Из динамиков лязгнул командный голос: – Код ноль три! Всем занять места согласно штатному расписанию! Повторяю, код ноль три! Все вокруг наполнилось грохотом и ревом. Распахнулись створки ангаров, которых минуту назад не было, оттуда с ревом поползла тяжелая техника. Мимо протопала десантура в полном обвесе – тяжко, молча, неотвратимо и смертельно. Это было страшно. Проехали огнеметчики на квадроциклах, один из них на ходу опустил забрало, придерживая руль локтем – привычным, ленивым, тысячу раз повторенным движением. Где-то далеко, за ангарами, началась беспорядочная стрельба. Контрактники сбились в кучу и вертели головами, не понимая ни смысла, ни цели этой внезапно возникшей движухи. Подъехал на квадроцикле майор – в каске, в бронежилете, с автоматом. Привстал в седле. – Бойцы, слушать сюда! Сейчас получим оружие и обвес. Все вопросы потом. Вопросов не было. Через пять минут они уже стояли у бойниц на стене – в чужих, наспех затянутых брониках, в касках, съезжающих на глаза, с автоматами, которые пахли складом и оружейным маслом. – Приготовиться к бою! Стрелять во все, что движется! – командовал майор снизу. – Как-то слишком резво пошла движуха, да? – сказал стоящий у бойницы справа Весельчак. – Как думаешь, тут похоронные не зажимают? Неохота сдохнуть за бесплатно. – Да пошел ты, – пробурчал Хруст, передергивая затвор. Затвор пошел мягко и правильно, и ладонь легла на цевье сама, без участия головы. Он поймал себя на том, что уже нашел упор для локтя и прикинул сектор – влево до сварного шва, вправо до фонарного кронштейна. Никто его этому не учил. На Симушире они стреляли два раза в год по фанерным мишеням, и весь взвод после этого полдня собирал гильзы в снегу. – П-пацаны, это же учебная тревога, да? – ломающимся голосом спросил Чилим с виноватой улыбкой. Ему никто не ответил. Хруст выглянул наружу. Лучи прожекторов метались по стене леса – торопливо, суетливо, и это было неприятно: свет вел себя как человек, который потерял что-то в темноте и уже начал паниковать. В стороне били очереди, трассеры уходили в лес и гасли, не найдя во что упереться. По невидимой цели коротко и сухо сработал электрический разрядник. Взлетела осветительная ракета и пошла вниз, качаясь на парашюте, и от этого все тени внизу медленно поехали вбок. И вдруг стало темно. Погасло все. Прожекторы, ракета, фонари над плацем – сразу, как будто кто-то опустил один большой рубильник. Темнота была плотная, без единой искры, и в ней очень тонко, на самой границе слышимости, зазвенело – ровно, на одной ноте, не повышаясь и не понижаясь. Комар, подумал Хруст. Просто комар в ухе. Комар не смолкал. – Мать твою всю в саже, – произнес в темноте Банзай. Страха в его голосе не было, только предельная, почти неуместная деловитость. – Вырубили нам электричество. Был свет – и нет его. Конец света… – Кто вырубил? – сдавленно спросил Джаба. – А это мы скоро узнаем. Несколько мгновений стояло полное безмолвие. Даже стрельба за ангарами прекратилась. А потом в темноте родился новый звук: будто разом, от одного порыва ветра, зашелестела листва бескрайнего леса. Звук шел отовсюду, снизу, сверху, из-за спины, и в нем было что-то невыносимо мирное – так шумит роща, в которую едут по грибы. Вот уже приехали, вышли из машины и замерли, прислушиваясь. Шелест приблизился. Что-то огромное с размаху тяжко ударило в стену снаружи, и еще раз. Сталь заскрежетала, брызнули в стороны заклепки, толстые броневые листы расползлись, и в образовавшуюся дыру хлынули бесформенные сгустки мрака, ощетинившиеся зубами и когтями. – Огонь, пацаны! – не помня себя, заорал Хруст. – Огонь! Начался ад. Некрасивый, суетливый, сложенный из тысячи смертельных мелочей. Вспышки выстрелов работали как стробоскоп и выхватывали из темноты то оскаленную морду химеры, то оскаленное лицо бойца, в котором человеческого было не больше, чем у химеры. Кто-то падал на железный настил, и его топтали. Кто-то орал: «Свои! Свои же, сволочи!» Слева, совсем рядом, боец бил и бил по спусковому крючку, но автомат молчал, а он кричал в темноту тонким детским голосом: – У меня патроны рассыпались! Они рассыпались, они рассыпались! Хруст стрелял короткими очередями, будто всю жизнь только этим и занимался, и краем сознания отмечал, что выстрелы стали звучать как-то не так, а каждый следующий выстрел дает меньшую отдачу, чем предыдущий. Из мрака вынырнули огнеметчики. Струи пламени разорвали темноту, пошли по стене длинными сытыми взмахами, и стало видно всё: и дыру, и лес, и то, как горящие твари ссыпаются вниз черными хлопьями. И тогда Хруст ясно, спокойно, с холодным сожалением подумал: «Огонь их не убивает. Он их только разгоняет». Он не успел удивиться этой мысли. * * * Мизинец на выглядывающей из-под простыни руке дрогнул. Раз и другой. Ровная линия на мониторе вспучилась крошечным холмиком. Потом еще одним, повыше. Медсестра заметила это боковым зрением. – Я перезвоню, – сказала она в трубку. Мизинец снова дрогнул, и линия на мониторе с готовностью отреагировала. – Са-аш… – осторожно позвала медсестра. – Саш, он живой! Врач бросил взгляд на нее, потом на монитор. Вскочил, сорвал с Хруста простыню и рявкнул: – Валера, врубай сирену! * * * Прожекторы вспыхнули так же внезапно, как погасли. Свет ударил сверху, отовсюду, беспощадно белый, и стрельба стихла сама собой в две секунды: бойцы увидели, что стреляют туда, где уже никого нет. Стена была в потеках. Внизу, под бойницами, лежало то, что осталось. От чего осталось? Да черт его знает. Все понемногу успокаивались. Только Чилим не прекращал орать. Он стоял, весь с головы до ног покрытый какой-то слизью, и давил на спуск давно разряженного автомата. – А-а-а-а! Гадство! А-а-а-а!.. Хруст выбил автомат у него из рук. – Всё, всё! – рявкнул он. – Отбой! Глаза у Чилима были страшные. Разума в них не было вовсе. Обеими руками он намертво вцепился Хрусту в грудь и продолжил что-то орать. – Отпусти! Отпусти, кому сказал! Чилим не отпускал. Хруст врезал ему наотмашь. И еще раз. Это помогло. Голова Чилима мотнулась из стороны в сторону, он всхлипнул и понемногу стал очухиваться. Было буквально видно, как он приходит в себя, будто в темной комнате медленно прибавляют свет. – Ну всё, всё. – Хруст похлопал его по плечу. – Всё нормально. Всё нормально? Чилим неуверенно кивнул, размазывая текущую из носа кровь. Весельчак отстегнул с разгрузки флягу. – Глотни! Рука у него слегка дрожала, он это заметил и посмотрел на свою руку с искренним, каким-то детским удивлением. Чилим потянулся к фляге. Но не успел. Из-за парапета вынырнула тварь – беззвучно, без всякого шелеста: просто была одна темнота – и вот в ней появилась другая. Она сбила Весельчака с ног, накрыла его своим бесформенным телом и разом рассыпалась черным копошащимся покрывалом, не то червями, не то мокрицами. Фляга покатилась по бетону, звеня. Остолбеневших бойцов растолкали солдаты в комбинезонах химзащиты. Они действовали быстро, буднично и совершенно молча, так работают люди, у которых на это стандартное упражнение есть отработанный норматив. Оранжевая пена ударила из баллонов, накрыла шевелящуюся кучу, вскипела и стала оседать. Она оседала долго. Целую вечность. Под ней остался скелет в бронежилете. Броник был застегнут. Каска лежала рядом. «Вот чего они боятся», – подумал Хруст. * * * Через час грязные бойцы сидели на бетоне и курили. Над головами, на стене, сварщики заваривали дыру, вниз сыпались белые злые искры. Пахло горелым и озоном – тем самым запахом, от которого у Хруста весь вечер ныло где-то за грудиной. Мимо санитары пронесли носилки с раненым. Одна нога в начищенном берце свисала наружу, другая была босая. Что-то с этим телом было не так – казалось, оно было составлено из отдельных кусков, и составлено наспех, но вглядываться не было ни сил, ни желания. Банзай заедал пережитое печеньем. Говорил с набитым ртом, роняя крошки: – Круто. Ну, блин, круто замутили! Пацана реально на куски… Только что рядом стоял – хр-рясь! И всё. Эти долбаные мокрицы… Чилим теребил пуговицу на куртке. Джаба с невозмутимым видом протирал автомат. Банзай поднял на него глаза: – Джаба, блин, кобель сутулый, я не понял, тебя что, вообще ничего не колышет?! Джаба щелкнул затвором и поставил автомат на предохранитель. – Вернусь домой – салон открою, – проговорил он. Голос у него был ломкий, стеклянный, и сразу стало ясно, чего ему стоила эта невозмутимость. – Какой салон? – удивился Банзай. – Парикмахерский. – А ты умеешь? – Банзай пощелкал двумя пальцами, как ножницами. – Не-а. – А на фига? Джаба подумал, пожал плечами и признался: – Мне там запах нравится. Спокойный такой. Чилим, наконец, оторвал пуговицу и теперь разглядывал ее на ладони, не понимая, откуда она взялась. – П-пацаны, – выдавил он, – а вот это летучее говно с зубами… это что вообще было? – Аттракцион, – угрюмо проронил Банзай. – В смысле? – растерялся Чилим. – Какой аттракцион?! – Крутой! – разозлился Банзай. – Чего непонятного? Вот это вот всё, – он широко повел рукой, – декорации. Остальное – бутафория и спецэффекты. Голограммы, муляжи и прочая фигня. Теперь на него смотрели все. – Зачем? – тихо спросил Чилим. – В учебных целях. Типа, шоковое обучение. Как американский спецназ заставляют ползать под боевыми трассерами. Чтобы потом не обосрались в реальном бою. – Пацана на куски – в учебных целях? – тихо спросил Джаба. – Я же говорю – спецэффекты! – Сбить Банзая было не так-то просто. – Таких тварей… – он двумя руками изобразил химеру и ее клацающие челюсти, вышло пугающе похоже, – на Земле не водится! Он ждал возражений. Ему очень нужно было, чтобы возразили, и Хруст это понял. Банзай не был дураком. Банзай просто строил себе домик из фанеры и очень хотел успеть достроить, пока не пришел волк. Хруст молчал. В правой руке он что-то держал и, только опустив глаза, обнаружил что: флягу. Плоскую, армейскую, теплую, с царапиной поперек. Это была фляга Весельчака. Он не помнил, как поднял ее с бетона. Он вообще не помнил, чтобы наклонялся. – Я вот что думаю, пацаны, – сказал он наконец. – Мы с вами вообще не на Земле. Он сказал это не для того, чтобы поспорить с Банзаем. Он сказал это, потому что устал держать в себе. Все посмотрели туда, куда уже минут пять смотрел он. Тучи разошлись, и из-за них выбирались две луны – маленькая и большая. Маленькая шла впереди, торопливо, а большая всходила медленно и была рыжей, как остывающий металл. Хруст смотрел на них и думал вот о чем: вторая луна его не удивила. Совсем. Банзай Той ночью Банзай не спал. Он лежал на койке и слушал, как дышат остальные. Хруст посапывал. Чилим стонал во сне – что-то про маму и «не надо». Джаба молчал, только иногда вздыхал так тихо, будто боялся разбудить самого себя. Банзай закрыл глаза. Он знал, что сейчас будет. Сначала пришла темнота. Потом звук: ветер, треск веток, голос в наушнике. – Банзай, докладывай. Он снова стоял на вышке. Труба под настилом гудела, рифленое железо было скользким от росы. Внизу, за колючкой, начинался лес. – Банзай. Видишь цель? – Вижу. Метров триста, на восток. – Это не цель. Это она хочет, чтобы ты посмотрел. Не смотри. Правило Банзай знал: нельзя смотреть дольше трех секунд. С четвертой секунды эта пакость начнет смотреть на тебя. Она запоминает твой взгляд. Она учится. Он посмотрел. Не нарочно, зачесалась шея, он повернул голову, и глаза сами задержались на облаке над лесом. Оно было плотное, тяжелое, и оно пульсировало. Через пару секунд Банзай понял, что его собственный пульс идет в такт с пульсациями пакости. – Отставить! – крикнул наушник. – Она тебя видит. – Знаю. Наушник замолчал. Из-за горизонта выползло большое и темное. Ни на что не похожее. А потом превратилось в мальчика. Лет десяти, худой, в драных джинсах, с рюкзаком. Он шел через поле прямо к вышке, переступил колючку, как переступают лужу, и улыбался. Обычно улыбался, по-мальчишески. Без злобы. – Дяденька, можно воды? – Стой там, – сказал Банзай севшим голосом. – Я пить хочу. Мальчик задрал голову. И лицо у него вдруг стало другое – не злое, не страшное. Просто неживое. Как маска, на которой забыли нарисовать черты – глаза, улыбку, ну и что там еще полагается рисовать на маске. – Ладно, – сказал мальчик. – Я пойду. Он сделал два шага, остановился и обернулся. – Я вернусь. И рассыпался – сначала рюкзак, потом руки, ноги, голова… Черный поток копошащейся мелкой твари ушел в траву, в корни, в землю. Под вышкой осталась колония червецов. Она перекатывалась деловито и беззвучно. Потом и ее не стало. – Банзай. Живой? – Живой. – Что она показала? Банзай смотрел вниз, на пустую траву. – Ничего. Мальчика. В наушнике зашипело. – Почему мальчика? Банзай не ответил. Он стоял на вышке и думал про сержанта. Про того самого, который остался в казарме и каждый раз повторял одно и то же: главное, чтобы Сашка был жив, я ради него сюда и пришел. Пакость приходила не за Банзаем. Ей нужно было найти, где у сержанта тонко. Банзай был не целью, он был дорогой. И она нашла. Через три дня. Квадрат «Дельта-семь». Сержант пошел на проход, и пакость пришла за ним. Банзай стоял в двухстах метрах, и ему было хорошо видно. Сержант опустился на колени. Он не отстреливался. Он смотрел на то, что к нему шло, и Банзай понял: сержант видит сына. – Сашка! – кричал сержант. – Сашка, не надо! Он кричал не от боли. Он кричал потому, что знал. Потом он начал рассыпаться – черными хлопьями, сверху вниз, – и через минуту на проходе никого не было. Вечером Банзай пошел в столовую и съел четыре порции каши. Потом еще две. Он никому не сказал про мальчика. Он просто ел. * * * Банзай открыл глаза. Потолок. Казарма. Ровное дыхание Чилима. Он лежал неподвижно и слушал, как стучит сердце – медленно, тяжело, но уже на месте. Потом сел, достал из тумбочки пачку печенья, разорвал ее. Печенье было раздавленное, в крошках. Он взял одну штуку, положил в рот, начал жевать. Когда жуешь, не думаешь. Он думал. Один раз он спросил у Чилима про сержанта – между делом, чтобы не насторожить. Чилим не понял вопроса. А Хруст спросил: какой сержант, ничего не помню. Джаба просто пожал плечами. Никто не помнил. Банзай помнил. Или думал, что помнил. Он знал, что мальчик может прийти снова. Не к нему, к любому из них. Придет, попросит воды, а они увидят ребенка. И не выстрелят. Потому что не помнят. Банзай доел печенье. «Хорошо, что у меня никого нет», – подумал он и сам себе не поверил. Он лег и повернулся к стене. Уже засыпая, вспомнил флягу в руке у Хруста. Там, под лунами. Плоская, армейская, с царапиной поперек. Он тогда ничего не сказал. А утром он снова будет шутить. Глава 3 – Да, это не Земля, – сказал майор Кочура. – Это другая планета. Чужой мир. Он дал этой фразе повисеть в воздухе ровно столько, сколько нужно, и ни секундой дольше. Хруст стоял во второй шеренге и думал, что эту фразу майор произносил уже много раз. Она была обкатанная, как галька, ни одного острого края. Так не говорят страшную правду. Так объявляют остановку. Станция Морг. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Преисподняя. Строй молчал. Ночью погибло девять пацанов из вновьприбывших. Говорили, одиннадцать, но девятерых видели своими глазами, а еще двое просто исчезли. После этого никому не нужно было объяснять, за что тут платят такие деньги. Утро было ясное. При дневном свете база выглядела нарочито обыкновенно: плац, ангары, крашенные известью деревца, клумбы, обложенные кирпичом. Кто-то не поленился и выложил перед штабом камешками звезду. И только если посмотреть со стены, становилось нехорошо. Лес был неправильный. Хруст не сразу понял, в чем дело, и мучился этим, пока не сообразил: не было подлеска. Стволы уходили вверх голые, гладкие, а низ был чистый, как в парке, где садовник каждое утро вывозит палую листву. И еще лес был слишком тихим для леса. Ни птицы, ни звука, ни движения. Хруст вырос в городе и в настоящем лесу бывал раза четыре в жизни. Откуда он знал, как должен вести себя настоящий правильный лес, было непонятно. Но он знал. – А вот это… – Кочура топнул каблуком по асфальту. – Это наш плацдарм в чужом мире. – Мы сюда на метро приехали! – подал голос Чилим. Голос у него был сиплый после ночного крика. Строй качнулся, кто-то фыркнул. Кочура обвел взглядом окрестности – лес, горы за лесом, невозможного цвета небо, чужое солнце, висящее не там, где ему полагалось. – Кто хочет, может считать, что с бодуна заехал к девкам в Чертаново, – сказал Кочура. – Только без девок. Смешки в строю. – Остальным предлагаю начинать гордиться. Прямо сейчас. – Чем гордиться? – не унимался Чилим. Кочура помолчал. Прошел вдоль строя туда, потом обратно, и все смотрели, как он идет, потому что ничего другого не оставалось. Остановился напротив Чилима. – Чем гордиться, боец? Тем, что вы лучшие! Вы здесь, потому что вы лучшие солдаты Земли. Или Галактики. Или Вселенной! Даже те, кто сегодня ночью обосрался, все равно – лучшие. – Это про тебя, – толкнул Банзай Чилима локтем. – Твари, с которыми вы дрались ночью, хотят прорваться на Землю. В ваш город, на вашу улицу, в ваш дом! Вы спросите – зачем? Я отвечу: чтобы сожрать ваших родных и близких. Вашу мать, вашу невесту, вашу сестру! Сегодня вы победили. Это ваша работа – драться и побеждать. А место, где вы будете это делать, называется Надым-9! Он выкрикнул это громко, хорошо, правильно поставленным командным голосом, с правильными паузами, и у Хруста дернулось что-то в груди, то самое, что дергается у любого мужика под звуки военного марша и призывы собраться всем вместе и защитить маму, жену и дочь. * * * Хруст открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно, глядя в белый потолок. Потолок был замечательный. Ровный, свежепокрашенный, без единого пятна, без трещин, без разводов от протечки сверху. Мечта, а не потолок. Хруст осторожно повернул голову в одну сторону, потом в другую. Никаких зубастых тварей. Тумбочка, графин, стул. За занавесками – солнце. Одно. Ну правильно. Так и должно быть. Потому что не бывает крылатых зубастых тварей. Как говорил один умный человек: «Покупая птицу, всегда смотри, нет ли у нее зубов: если зубы есть, это не птица». И двух лун тоже не бывает. А такие сны снятся исключительно в больничке и исключительно тем, кого шарахнуло током. Хруст знал это из рассказов врачей. Сам он ничего не помнил. То есть буквально: между «сгоняю шваброй воду» и «белый потолок» не было ничего – ни боли, ни падения, ни темноты. Просто стык, склейка, шов. Хруст полежал, ощупывая этот шов изнутри, и обнаружил рядом другой такой же. Он не помнил, как его сюда привезли. Ни приемного покоя, ни каталки. Зато отлично помнил клиента на родстере. Загорелого, лощеного, с серебром в волосах. Помнил до мелочи, до заусенца на среднем пальце правой руки, которой он не глядя подсунул купюры под лампу. «Странная штука память, – подумал Хруст. – Держит всякую дрянь и теряет главное». С улицы донеслось: – Хруст, подъем! Кончай подушку давить! Хруст сполз с кровати, голова отозвалась тупой болью, но вежливой, терпимой. Подошел к окну и распахнул створку. Внизу стояли трое с задранными головами. Джаба немедленно забренчал на укулеле, и все грянули хором: – Хэппи бездей ту ю! Хэппи бездей ту ю! Хэппи бездей, мистер раздолбай, хэппи бездей ту ю! – От вас и в больнице покоя нет! – пробурчал Хруст, изо всех сил стараясь не расплыться в идиотской улыбке. – И в морге не будет! – пообещал Джаба. – С днюхой, боец! – заорал Чилим. – Паршиво выглядишь! Как говорила моя бабушка, краше в гроб кладут! – Щас поправим. Лови! Банзай метнул упаковку пива. Хруст поймал ее одной рукой – легко, не глядя, будто ловил всю жизнь. Вскрыл банку и присосался к ней под крики: – До дна! До дна! Пиво было холодное. Не прохладное, а именно ледяное, как из морозильника. Хотя пацаны, судя по всему, тащили его через полгорода и через больничный забор. Хруст в один присест высосал банку, смял ее в кулаке. – Как заново на свет народился! Пацаны засвистели и заулюлюкали. Праздник закончился быстро. Из-за больничного корпуса вынырнули двое охранников, поминая незлым словом всех, кто не сдох как положено и нарушает распорядок. – Пацаны, ходу! Чилим, Банзай и Джаба прыснули в разные стороны и растворились в кустах – мгновенно, беззвучно, будто их и не было. «Такие навыки не пропьешь!» – хмыкнул Хруст. И осекся. Какие навыки? Откуда у таксиста, барыги и мальчика-ботана навык уходить от преследования врассыпную, каждый в свой сектор? Он сел на койку и открыл вторую банку. Пил маленькими глотками, смотрел в никуда, и белый потолок стоял над ним ровный и безупречный, как свежий лист. Он снова был на Надыме-9. * * * На базе все было нарочито земным, и в этом «нарочито» заключался главный подвох. Кто-то ведь распорядился побелить деревца. Кто-то привез известь, кто-то развел ее в ведре, кто-то потратил час своей единственной жизни в чужом мире на то, чтобы стволы чахлых деревьев стали белыми до одинаковой высоты. И это было правильно. Хруст это чувствовал: человеку, чтобы не сойти с ума, надо где-то положить бордюр. – Многое тут похоже на Землю, – говорил Кочура. – Но не дайте этому миру обмануть вас. Вы здесь чужие, и всё, что вы увидите, может и хочет вас убить. Занятие шло под навесом возле полосы препятствий. На столе перед майором стояло ведро. – Ночью на стене у половины из вас заклинило оружие, – сказал он. – Кто скажет почему? Молчание. Кочура опрокинул ведро. По столу с сухим стуком раскатились патроны. Они были изгрызены – латунь съедена неровными полукружьями, как яблоко, погрызенное мышью; из некоторых патронов сыпался порох, серый и почему-то влажный на вид. – Подойдите ближе, – сказал Кочура. – Не бойтесь, они сытые. Бойцы подошли. – Можно? Кочура кивнул. Хруст взял один патрон, повертел. Металл изменился, он стал легкий, ноздреватый, и на пальцах после него оставалась пыль. – Вот от этого, – сказал майор, – ночью погибло больше народу, чем от химер. Химера тебя видит, ты ее видишь, у вас честный разговор. А эта штука жрет твой боекомплект, пока ты спишь. Он поднял со стола стеклянную банку. На дне копошилась белесая масса, не то черви, не то мокрицы, взгляд в ней тонул и терялся, потому что не за что было зацепиться, не было отдельных особей, была шевелящаяся каша. – Червец белый, – сказал Кочура. – Жрет латунь, свинец, порох, тротил и вообще все, чем вы собираетесь воевать. Он перевернул банку над столом и вытряхнул содержимое прямо на изгрызенные патроны. Бойцы шарахнулись. Кочура не шелохнулся. Червецы быстро и деловито расползлись по столу, безошибочно находя металл и облепляя гильзы. Стал слышен тихий, ровный шорох, будто где-то пересыпают песок. Хруст поймал себя на том, что стоит, наклонив голову набок. Он слушал. Он уже слышал этот звук. Ночью, перед тем как что-то разорвало сталь стены. Но тогда звук был в миллион раз громче и назывался «лес шумит». – Вот это, – сказал Кочура, поднял баллончик с армейской маркировкой и подержал его на весу пару секунд, чтобы разглядели все, – ДЗОД-девятнадцать. У каждого на разгрузке справа. Если у кого-то нет, сегодня же получить. Он пшикнул из баллончика на червецов. Оранжевая пена вскипела, накрыла стол и осела. На месте копошения осталась мокрая слизь и чистые, обглоданные, но снова блестящие гильзы. Бойцы шумно выдохнули. – Продолжаем, – сказал майор. Второй банкой он не тряс. Он поставил ее на стол под солнце, и все увидели, что там сидят такие же твари, только в темных хитиновых панцирях, – плотно, тельце к тельцу. – Червец черный. Это тот же белый, только нажравшийся и закуклившийся. Смотрите внимательно, показываю один раз. Он снял с банки крышку, накрыл ее сеткой и отошел на шаг. Сначала не происходило ничего. Потом масса на дне пришла в движение – не расползлась, а поехала целиком, как поднимающееся тесто. Панцири расходились и сцеплялись между собой с сухим щелканьем, и в этом щелканье была система, ритм, что-то отвратительно осмысленное. Через полминуты в банке не было червецов. В банке метались мотыльки – тусклые, черные, десятка полтора. Еще через минуту мотыльков стало меньше, а те, что остались, стали крупнее. И, наконец, превратились в тварь. Тварь ударилась в сетку изнутри, и Хруст увидел зубы. – Это летучка, – сказал Кочура буднично. – Червецы собираются в летучку, а стая летучек в достаточном количестве собирается в химеру. Одну или несколько – по объему материала. Что такое химера, вы уже видели, объяснять не надо. Он пшикнул в банку и завинтил крышку. За его спиной, на щите, был приколот лист фанеры с силуэтами – как таблица опознавания самолетов, только вместо самолетов твари, и над каждой стояла дата. Силуэты шли слева направо, от года к году, и с каждым годом становились крупнее. Последний, крайний справа, был не напечатан, а нарисован от руки углем. Он не помещался на лист, и хвост ему пририсовали прямо на доске щита. Никто не спросил, что это. Все и так поняли. – Ваша задача – научиться их убивать, – сказал Кочура. И они стали учиться убивать. * * * Они гоняли через полосу препятствий в полном обвесе, ползали под проволокой, стреляли из автоматов и огнеметов, выносили условных раненых, а потом еще раз преодолевали полосу, потому что получилось медленнее, чем хотел Кочура. Огнемет Хрусту не понравился: бил красиво, страшно, с ревом, но после него оставалось много копоти и мало толку. К вечеру они были грязные, мокрые, с гудящими руками и ногами, а Кочура шел вдоль строя, заложив руки за спину. – Здесь вам не армия, а вы не салаги. Никто с вами нянчиться не будет. Или до вас все доходит с первого раза, или в конце месяца ваша семья получит гробовые. Он остановился напротив Чилима, забрал у него автомат, отсоединил магазин. – Вопрос! Для чего нужны гондоны? – Чтобы нами командовать, – негромко сказал Банзай. В строю зафыркали. Кочура буравил Чилима взглядом, и тот, чувствуя себя ужом на сковородке, выпалил первое, что пришло в голову: – Чтобы детей не было! – Ответ неверный! Руки протянул! Ну! Чилим подставил ладони ковшиком, каждую секунду ожидая удара по ним прикладом. Кочура выщелкнул из магазина изгрызенные патроны прямо ему в руки, порох посыпался вперемешку с белыми червецами, живыми, шевелящимися, теплыми. Чилим позеленел, руки у него поехали вниз. – Держать! – рыкнул Кочура. – Верный ответ такой: гондоны нужны, чтобы в боеприпасах не заводились червецы. Показываю! Он вытащил из подсумка запасной магазин с презервативами, натянутыми на оба конца. Снял один, выщелкнул несколько патронов. Чистые, желтые, злые. – Всем проверить боекомплект! Резину эти твари не жрут. И запомните. – Он обвел строй тяжелым взглядом. – С «калашом» и гондоном мы непобедимы. Строй заржал – с облегчением, взахлеб, потому что ржать было проще, чем думать. Хруст ржал вместе со всеми и одновременно отдельной, холодной половиной мозга отмечал: это не шутка. Это работает. Кто-то это выяснил. Кто-то стоял тут до них, в таком же строю, и грыз ногти, пока не догадался. И, скорее всего, не дожил до того, чтобы услышать, как над его открытием ржут салаги. * * * Они брели прочь от полосы препятствий – уставшие, грязные, с черными от гари лицами. Хруст нес ведро с патронами и червецами, Чилим – баллон с пеной. В ведре тихо шуршало. По дороге миновали квартал коттеджей внутри защитного периметра. Одни были заселены, вокруг других еще стояли леса и лежали поддоны с кирпичом. Аккуратные заборчики, дорожки, где-то даже газон. Маленький аккуратный поселок, невозможный тут настолько, что глазам было больно. Во дворе одного из коттеджей, над забором которого торчал хвост небольшого вертолета, старик колол дрова. Старик был голый по пояс. Широкая белая борода лежала на груди, и грудь эта была как у молодого – тяжелая, литая, блестящая от пота, а на животе отчетливо ходили мышцы. Топор он поднимал легко, а опускал коротко и точно, без замаха, одним движением кисти, полено разваливалось само. Увидев ковыляющих бойцов, старик приветственно помахал им топором. Чилим махнул рукой в ответ. – Узнал? – спросил он вполголоса. – Это же тот дед, что с нами ехал! Из инвалидной коляски. Я думал, его хоронить привезли, а он железного дровосека косплеит… – Пойди скажи, что он не оправдал твоих надежд, – предложил Хруст. – Да точно он! – Я верю. Хруст помнил это запястье. Тяжелое, горячее, толщиной с черенок лопаты. И вены под пергаментной кожей. Это был тот самый старик. Значит, дело не в том, что он вылечился. Дело в том, что его сюда привезли лечиться и вылечили, судя по всему, меньше чем за пару недель. А еще вертолет во дворе. Личный вертолет, за забором, на военной базе в чужом мире – у пациента, который приехал сюда в инвалидном кресле. – Не, я тащусь! – не унимался Чилим. – Как так-то?! Он же был труп, а сейчас здоровее меня! Хруст поставил ведро на землю и вытер руку о штаны. – Я что-то забыл, – медленно произнес он. – Нам кого приказали утилизировать? Тебя или их? – Иди в жопу! – Как скажешь. Хруст поднял баллон и замер, услышав за спиной: – Мальчики, подождите! К ним решительным шагом подошла девушка в белом: халатик, шапочка, кроссовки. Подошла, не взглянув на них, так не смотрят на мебель. – Я возьму немного, – сообщила она деловито, присела перед ведром и достала из кармана пинцет. Хруст стоял и смотрел ей в затылок. Он узнал ее раньше, чем она заговорила. По походке. По той самой походке, быстрой и чуть косолапой, из-за которой она в институте всегда обгоняла его на полшага, а он шел позади и смотрел, как она идет. Смотреть было приятно. Чилим, глядя в вырез ее халатика, громко сглотнул. Тем временем девушка пинцетом ловко выуживала червецов из ведра и бросала в стеклянную банку. – Вам… не противно? – осведомился Чилим, еще раз сглотнув. – Они прикольные! – оживилась девушка. – Между прочим, сплошные витамины и аминокислоты. Наши пробовали, говорят, вкусно. Как креветки. Чилим издал утробный звук, зажал рот ладонью и рванул за угол. Девушка с интересом посмотрела ему вслед, хмыкнула и вернулась к работе. Хруст постоял еще немного, глядя девушке в затылок. Наконец решился: – Полина. Она обернулась, с недоумением посмотрела на Хруста. А потом в глазах мелькнуло узнавание, и лицо у нее застыло. Она медленно выпрямилась, не сводя с него взгляда, в котором застыл немой вопрос. Хруст неосознанно стянул с головы каску. Вид у него был дурацкий: черное от грязи и гари лицо и белый лоб. – Привет, Полина, – сказал он осипшим голосом. – Димка… – Она моргнула. – Ты… ты что тут делаешь? – А ты? Полина пожала плечами, начала говорить что-то несуразное, оборвала сама себя и пожала плечами еще раз. – Я?.. – беспомощно спросила она. – Я тут работаю. Типа лаборантка. – Она кивнула на корпус за спиной. – Вон наши окна… – И вдруг прищурилась: – Слушай, а ты как меня вообще нашел? Ты что, специально… – Поморщилась, замотала головой. – Да нет, фигня. Это же случайно, да? Хруст кивнул. Кивнул – и почувствовал, как в затылке холодеет. Потому что случайно – это когда двое встречаются в городе с двенадцатью миллионами жителей. А тут не город. Тут кольцо стены, шестьсот человек личного состава и один поезд раз в полгода. И его, Дмитрия Хрустова, привезли сюда именно этим поездом. Именно в этот заезд. Я тоже люблю быть первым. А еще лучше – единственным. Он не понял, почему вспомнилось именно это. Просто вспомнилось – с тем же бархатным призвуком, и в затылке опять возник холодок. Полина между тем говорила – быстро, легко, пытаясь спустить все на тормозах, и переигрывала с деловитостью, и сама это чувствовала и оттого злилась: – Хрустик, это круто, что ты здесь. Я рада тебя видеть и все такое. Честно. Слушай, у меня там эксперимент, я на минутку выскочила… но мы еще как-нибудь пересечемся и поболтаем, да? Она развернулась, собираясь быстренько уйти со своей банкой, но Хруст поймал ее за руку. – Погоди! Опять уйдешь – и с концами? Как тогда? – Отпусти, – тихо сказала она. – Просто скажи, куда ты тогда пропала? Он услышал себя со стороны, и ему стало противно: голос был просящий. Три года он готовил этот разговор, три года складывал в голове холодные и точные фразы, которые все расставят по местам, – и вот, пожалуйста. – Дим, давай потом поговорим. – Полина принялась разжимать его пальцы. – Потом. Не сейчас. – Сейчас. – Боец, отставить! – раздался сзади командный рык. – Ко мне! Бегом! Хруст наклонился к Полине и сказал быстро, вполголоса: – Сегодня в десять. Вот прямо здесь. Я буду ждать. Полина не ответила, высвободила руку и пошла к корпусу – торопливо, почти побежала – и один раз все-таки оглянулась. Хруст этого не увидел, потому что уже повернулся и шел к Карлу. Карл стоял, расставив ноги и скрестив руки на груди. Он был здесь не самым главным и не самым важным. Он был вообще непонятно кем: ходил в форме без знаков различия, приказы отдавал негромко, но офицеры при нем почему-то поправляли ремни. – Я не понял, – негромко сказал Карл. – Ты меня слышал? – Слышал. Хруст подошел. По пути успел подумать: интересно, в каком он вообще звании? Наверняка бывший военный. Судя по ухваткам – не меньше майора. А по сволочизму так вообще генералиссимус. Это было все, что Хруст успел подумать. От неуловимого, очень короткого и очень крепкого удара в челюсть он оказался на земле. Ни замаха. Ни шага вперед. Хруст даже не понял, какой рукой ему врезали. Карл возвышался над ним и разглядывал без всякого выражения. Как червеца. – За что?! – промычал Хруст. Рот наполнялся кровью. – Чтобы лучше запомнил. В голосе не было ни злобы, ни азарта, ни удовольствия. Было дружелюбное участие врача, который делает болезненную, но необходимую процедуру. – Научники для нас табу. Понял? Не хочешь проблем – даже не смотри в ту сторону. – А то что? – А то всё. Карл отвернулся и пошел к казармам. Хруст вскинул вслед ему средний палец. Сплюнул кровь и вытащил изо рта выбитый зуб. Подбежал перепуганный Чилим, протянул руку. – За что он тебя? – Потому что козел. Хруст встал на ноги. Зуб он не выбросил. Постоял, разглядывая, и сунул в нагрудный карман. Потом схватил баллон и принялся остервенело заливать пеной ведро. Пена вскипела, поднялась горкой и начала оседать, обнажая изгрызенные, но снова блестящие патроны. Червецы растворились. Осталась только слизь и мокрая латунь. За забором коттеджа, совсем недалеко, звонко и весело стучал топор. Глава 4 Вечер на Надыме-9 начинался в двадцать ноль-ноль и назывался «личное время», хотя личного в нем было мало: сорок человек в одном помещении, две лампы дневного света и одна розетка на всех. Казарма была из тех, где все привинчено: койки – к полу, тумбочки – к стене, стол – к полу и тумбочкам. Хруст сначала думал, что это армейская дурь, и только на третий день сообразил: когда стену вскрывают снаружи, в помещении не должно быть ничего, что можно опрокинуть и чем можно перегородить проход своим же. Чилим с Банзаем играли в нарды. Играли они каждый вечер, и каждый вечер Банзай выигрывал, а Чилим садился снова – не из упрямства, а потому что ему нравилось само действие: бросать кости, стучать шашкой по доске, объявлять ход, говорить «ну сейчас, сейчас». Джаба сидел на койке с укулеле. Он купил ее в военторге за смешные деньги (там вообще торговали странным, будто товар завозили не по заявкам, а по описи чьего-то оставшегося имущества) и теперь терзал инструмент со страстью новообращенного. Он знал три аккорда, и кто-то сказал ему, что этого достаточно. Хруст сидел на табурете голый по пояс, повернувшись к свету, а Хмурый набивал ему наколку. Хмурого звали Хмурым за глаза, а в глаза – по имени-отчеству: Сергей Борисович. Ему было уже лет тридцать. Он служил не первую ходку, ни с кем особо не дружил, лишнего не говорил и колол всем на базе машинкой, собранной непонятно из чего, но работавшей не больно и безотказно. За работу брал сигаретами. Деньги здесь мало что значили: тратить их было негде, они падали на карту где-то там, за пятьдесят метров породы и одним поездом раз в полгода. – Луна поменьше – Орей, побольше – Гилей, – пояснял Хмурый, орудуя машинкой. – Странные названия, – сказал Хруст. – Ничего странного. Так звали кентавров, которые хотели трахнуть красавицу Аталанту. Но она была девушка с принципами, поэтому зарезала обоих. Он сказал это буднично, тем же тоном, каким объяснял, что первые сутки татуху мочить нельзя. – Ты откуда такое знаешь? Хмурый кивнул подбородком на подоконник. Там лежала книга «Легенды и мифы Древней Греции», издание для средних классов. Книга была разбухшая от влажности, без обложки, с оторванным углом. – Единственная книжка в подразделении, – сказал он. – За две ходки ее тут прочли человек триста. Большинство – первый раз в жизни. – А кто их так назвал? Луны. – Не знаю. До меня. – Хмурый стер салфеткой сукровицу. – Тут, знаешь, много чего было до нас. Ты не думай, что мы первые. Мы двадцать какие-то. – Круто, – сказал Джаба, бренькнул по струнам и немелодично запел: – Никогда не лезь на бабу… у которой в руке… нож. Та-да-дам. – Шедевр, – одобрил Хруст. – Как есть шедевр. – Нет, интересно же. – Джаба положил укулеле на колени. – Чего они вообще на нее полезли? Чего добивались-то? Половая конструкция у кентавров вроде конская. В случае стыковки они бы ее разорвали напополам. Так что речь тут вовсе не о защите девичьей чести, а о вполне разумной самообороне. Джаба всегда говорил так. У него в голове все было устроено из деталей, и любую историю он первым делом разбирал, чтобы посмотреть, как она собрана и не осталось ли лишних винтов. Он и автомат чистил дольше всех – не из аккуратности, а из интереса. – А чего? – вскинулся Чилим. – Я слышал, среди наездниц есть любительницы жеребячьей любви. Мне как-то рассказывали… – Ходи давай, – оборвал Банзай. – Сколько можно тянуть кентавра… за гордость. Машинка выла ровно, как маленькая бормашина. Боли почти не было – так, царапина, которую все время подновляют. Хруст скосил глаза на плечо. Два круга, заходящие друг за друга. Ниже – щит, меч, автомат. – А почему круги пересекаются? – Потому что они пересекаются, – сказал Хмурый. – Раз в двадцать шесть суток. Гилей проходит перед Ореем, и часа три они стоят вот так. – Он показал двумя кулаками. – Красиво, кстати. Ночью увидишь – поймешь. – И у всех такая татуха? – У всех, кто дожил до второго месяца. – Хмурый чуть повел плечом; из-под задранного рукава выглянул край такого же рисунка. – Первый месяц не колю. Смысла нет. Хруст помолчал. – А на Земле не спрашивают, что это? – Спрашивают. Говори – армейская. Все верят. – Хмурый снова взялся за машинку. – Симушир, Курилы, сопка, три зверя. Заходит на ура. Игла коснулась кожи, и Хруст дернулся сильнее, чем требовала боль. – Ты чего? – спросил Хмурый. – Ничего. Он служил на Симушире. Взвод, майор, старшина, овчарка Сайра. Он рассказывал эту байку сто раз, и она действительно заходила на ура, а он никогда не задумывался почему. Хруст взглянул на часы. – Долго еще? Хмурый хмыкнул, не поднимая глаз. – Спешишь опять зубами рискнуть? На тумбочке Хруста, рядом с кружкой, стояла фляга. Плоская, армейская, с царапиной поперек. Он принес ее со стены, зажав в руке, и до сих пор не знал, как это вышло. Хозяина у фляги больше не было, а вещи погибших положено сдавать старшине, и Хруст каждый день собирался сдать и каждый день не сдавал. Фляга была полная. Он ее не открывал. Банзай дождался, пока Чилим сделает ход, быстро сходил сам и повернулся к остальным. – Про ЧП во второй роте слышали? – Не. А что там? – спросил Джаба. Банзай рассказывал хорошо – коротко, с паузами в нужных местах. Он вообще был из тех, кто в любой компании становится радиоточкой: знает, кто с кем, где что дают, почем и что будет дальше. На гражданке он таксовал, и это, видимо, было у него профессиональным навыком. – Докладываю. Клоуны. Трое салаг. Не поверили, что портал сейчас закрыт, и решили слинять. Просочились в тоннель, а там – опа! – прозрачная стена. – И чо? – И все. Потыкались в нее и пошли обратно. А у выхода их уже ждали. Он сказал это ровно, и в казарме на секунду стало тихо – не от жалости к салагам, а от того, как это было сказано. У выхода их уже ждали. Значит, знали, что пойдут. Значит, знали, что вернутся. – Смешно, – сказал Джаба, бренькнул и запел: – Пацаны слинять решили, а портал был на замке. Двое лоб себе разбили, третий… – Он замялся, подбирая слова. – Третий бродит весь в тоске! – И опять шедевр, – одобрил Хруст. – У тебя большое будущее на отечественной эстраде. Только не напрягайся в поисках смысла. Чем его меньше – тем круче. – Не сбивай парня с верного пути, – сказал Хмурый. – Он обречен сделать карьеру брадобрея. – Цирюльника, – поправил Чилим. – Барбер, – сказал Джаба. – Эта профессия называется барбер. – Барбер – это муж Барби, – возразил Банзай. – Его зовут, кажется, Кеном. А парикмахер – он и есть парикмахер. Я еще совсем мелким был, так у нас в соседнем подъезде парикмахер жену зарезал. И ее любовника. Опасной бритвой. Кровищи было… Он это выдал таким же ровным тоном, как про салаг, и полез в тумбочку за печеньем. – А вообще-то они придурки, – сказал вдруг Чилим. – Кто? – не понял Джаба. – Ну эти, из второй роты. Чилим встал. Он всегда вставал, когда собирался сказать что-то важное, и это было заметно, над этим смеялись, но он все равно вставал. – Пацаны, – сказал Чилим, – Это же офигеть как круто – знать, что ты лучший солдат Галактики! Стоишь такой обычный с виду пацан… Впереди – твари из ночного кошмара. А за спиной у тебя все человечество: девчонки, дети, старики… И если не ты, то, блин, вообще некому! Аж мурашки по коже! – Он оглядел приятелей горящими глазами. – Так ведь? Никто не засмеялся. Хруст смотрел на него снизу вверх, с табурета, и думал, что вот эту штуку и надо охранять – не портал, а вот это. Потому что после первого боя Чилим ночью иногда орал и мочился в постель, а сейчас стоял посреди казармы и говорил такое. Причем говорил всерьез, и это все понимали. Банзай сделал ход и поднял глаза. – Мелко мыслишь, боец, – сказал он веско. – Ты не просто стоишь. Ты стоишь гордый, сильный и красивый. С «калашом» и… – Гондоном! – рявкнули все хором и хором же заржали. Чилим сел, довольный. Его поняли, несмотря на ржач. Хмурый стер Хрусту с плеча последнюю сукровицу, отложил машинку и сказал: – Готово. Сутки не мочить. – Никого-никого? – спросил Хруст. – Ты тысячный, – вздохнул Хмурый, – кто пытается пропихнуть эту шутку. – Понял. – Не понял, – сказал Хмурый. – Но это твое дело. Хруст кивнул, натягивая футболку. * * * Чилим Чилим старательно потряс стаканчиком с костями и замер, не решаясь их бросить. Он снова был в норе. Нора была неглубокой – метра полтора вниз, потом выступ, и он лежит на этом выступе, вжавшись в землю так, что ребрами чувствует каждый камешек. Над ним – небо. Две луны. Свет от них падает странный, тройной, и тени в норе такие, что не поймешь, где кончается земля и начинается тьма. Руки на прикладе. Пальцы на спусковом крючке лежат мягко, как учили на полигоне, когда они с голосом тренировались по ночам. В наушнике – голос. Спокойный, хрипловатый, как голос отца, которого у Чилима не было. – Ветер три метра, слева направо. Дыши спокойно. Ты смотришь. – Я смотрю, – шепчет Чилим. В оптику он видит долину. По ней идет колонна. Впереди – фигура больше остальных, она командует. Если убрать ее, остальные рассыплются. Так сказал голос. – Тридцать четыре. Тридцать пять. У тебя пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд. Куча времени. Чилим выдыхает. Половину воздуха. Потом еще. И медленно тянет спусковой крючок. Выстрела нет, есть только отдача, толчок в плечо, а потом тишина, которая длится секунду, пока пуля идет сквозь две луны. В оптике фигура падает. Колонна останавливается. – Молодец. Теперь ни звука. Они будут искать. Чилим замирает. Земля под ним начинает дрожать. Не от взрывов – это тысячи ног, лапок, щупалец, которые бегут к нему. – Все будет хорошо, – говорит голос. – Я тебя прикрою. Я тебя не брошу. Чилим верит. Голос – единственный, кому он верит. Он слышит, как над ним, в метре над землей, проносится стая летучек. Их крылья шуршат, точно сухие листья, и от этого все сжимается внутри, но он не двигается. Потому что голос сказал не двигаться. – Чилим, я вижу еще одну цель. Справа, на дереве. Приподними прицел. Чилим медленно поворачивает ствол. В оптику – химера на ветке, она смотрит в другую сторону. Она не знает, что он здесь. – Делай, – говорит голос. Чилим стреляет. Химера взрывается, рассыпается роем летучек, но их недостаточно, чтобы снова слиться в химеру. Чилим слышит, как колонна разворачивается. – Отходи. Быстро. Беги к точке «Кедр». Я тебя там жду. Чилим вскакивает и бежит, пригибаясь, петляя между деревьев. За спиной – шум, свист, крики химер, которые научились кричать. Он бежит, потому что голос сказал: «Я тебя жду». Он выбегает на поляну. Здесь, в центре, стоит табличка с надписью «КЕДР». Никакого кедра нет, просто табличка, вкопанная в землю. Вокруг таблички – никого. – Я на месте! – шепчет Чилим. – Я на месте! Голос в наушнике молчит. Секунду. Две. Потом говорит, и голос звучит иначе – не спокойный, не теплый: – Прости, Чилим. Точка «Кедр» – это ловушка. Они ждали тебя. Чилим замирает. – Кто ждал? – Ты знаешь кто. Чилим оглядывается. Поляна пуста. Только две луны в небе и черная земля. Но он знает – они здесь. Под землей. Они смотрят на него через щели между корней. – Зачем же ты меня позвал? – спрашивает он. – Потому что ты приходишь, когда тебя зовут. Ты хороший солдат, Чилим. Ты веришь, когда говорят: «Я тебя не брошу». Это делает тебя таким удобным. – Ты – не он! – Твой отец ушел, – спокойно говорит голос. – Я знаю. Я был там. Я стоял за дверью и слушал, как он говорит: «Я больше не могу». Ты помнишь эту дверь, Чилим? Коричневую, с облупившейся краской? Ты стоял в коридоре и смотрел, как она закрывается. А теперь я здесь. Над поляной из-за облаков опускается черная туча. Бесшумно, страшно. Она падает, как одеяло, закрывая собой все небо. Чилим ложится на землю. Он знает, что убежать нельзя. Он один. Он всегда был один. И тогда он кричит – громко, отчаянно, как ребенок, который потерял отца: – А-а-а-а-а! А-а-а-а-а! Он кричит в темноту, и тысячи маленьких ног бегут по его коже, лезут в нос, в рот, в глаза, и он не может ничего сделать. Чилим кричит и приходит в себя. – Ну выбросил две шестерки, – флегматично замечает Банзай. – Чего орать-то? – От радости, – выдохнул Чилим. Он потрогал лицо. Сухое. На этот раз без слез. Он встал, подошел к тумбочке, налил воды. Пил долго, глотал шумно, чтобы заглушить голос в голове. Тот голос, который продолжал шептать: «Ты веришь, когда говорят: “Я тебя не брошу…”» Он вспомнил коричневую дверь. Облупившуюся краску. Спину отца, которая исчезала в коридоре. – Я тебя не брошу, – прошептал он в темноту. – Не надейся. * * * Прожекторы на стенах в автоматическом режиме обшаривали лес. Раз в несколько минут спиральные электроды с треском вспыхивали, и какая-нибудь тварь, не долетев, кувыркалась вниз горящим комком, рассыпаясь по дороге клочьями сажи. Никто на это не смотрел. Хруст усвоил: если ведется автоматический огонь – можно спать. Плохо, когда стреляют люди. Он стоял в тени фонаря и следил за освещенными окнами научного корпуса. Окно лаборатории было приоткрыто. Внутри ничего не разглядеть, только потолок и край какого-то шкафа. Двадцать два ноль пять. Хруст поднял с земли камешек, подбросил на ладони, прикидывая, как добросить до второго этажа, но не высадить стекло. Задачка была из детства и оттого приятная. – А че не гранату? – ехидно донеслось из темноты. – Ну бли-ин… – простонал Хруст. Из темноты выступили Банзай и Джаба. Физиономии у них были предельно любопытные. – Какого черта?! – Так интересно же! – азартно объяснил Банзай и оглянулся: – Чилим, ты где? Из-за угла показался Чилим, волоча раздвижную лестницу. Волок он ее боком, и лестница противно скребла по бетону. – А это на фига?! Чилим озадаченно посмотрел на Джабу с Банзаем. – Так я не понял, пацаны, он полезет или нет? – А куда ему деваться? – сказал Банзай. – Конечно полезет. Хруст промычал нечленораздельное, но по смыслу исчерпывающее, забрал у Чилима лестницу и приставил к стене. – Я же говорил, – фыркнул Банзай и тихо добавил, чтобы Хруст не слышал: – А вы говорите – кентавры, кентавры… * * * Полина Полина мыла руки уже третий раз и злилась. Первый раз – положено. Второй – потому что от перчаток остался сладковатый резиновый запах. Третий – потому что перед глазами все еще стоял Хруст: черная от гари морда, белый лоб, каска в руке и это его сиплое: «Привет, Полина…» – Какая же я дура, – сообщила Полина крану. Кран ответил честно: захрипел, плюнул ржавчиной и дал тонкую струю холодной воды. Полина выключила воду локтем, вытерла руки серым казенным полотенцем, которое никогда не сохло до конца, вернулась к столу и принялась резать червеца. Точнее, пыталась резать. Потому что резаться он не хотел. Он был маленький, белесый, почти прозрачный, толщиной с рисовое зерно и длиной с ноготь на мизинце. На вид – дрянь дрянью: личинка, глист, мокрица без совести, что-то из тех тварей, которых нормальный человек давит каблуком и потом долго вытирает каблук о траву. Но под лезвием червец вел себя не как нормальная тварь. Он не сопротивлялся – сопротивляться было нечем. Он просто всякий раз оказывался не там, где его резали. Полина прижала его пинцетом к предметному стеклу. – Лежать, – сказала она. Червец лежал. Полина подвела скальпель. Острие коснулось белесого тельца, надавило. Червец сплющился. Стал почти плоским, как капля густого клея. Лезвие прошло сквозь него, звякнуло о стекло, оставив влажный след. Полина подняла скальпель. Червец снова собрался в червеца. Целого. – Вот ведь гад, – сказала Полина. Червец ничего не ответил. В этом было его главное преимущество перед людьми. Лаборатория к полуночи стала похожа не на лабораторию, а на наказание за плохую жизнь. На подоконнике стояли три чашки Петри, закрытые криво, потому что крышки от них давно перепутались. В штативе торчали пробирки с ватными пробками. На одной было написано: «боеприпасы / живые», на другой: «почва у склада», на третьей: «контроль, не трогать, дура». Последнюю надпись Полина сделала для себя сама и все равно два раза за вечер уже трогала. В углу гудел маленький холодильник. Гудел оскорбленно, с надрывом, будто не хранил биоматериал, а тянул на себе всю отечественную науку. Пахло спиртом, резиной, кислым кормовым бульоном и еще чем-то сладковатым, живым. От этого запаха хотелось есть и мыть руки одновременно. Полина вздохнула и снова наклонилась над стеклом. Червец лежал под пинцетом, белый, наглый, практически бессмертный в пределах своей микроскопической биографии. – Значит, так, – сказала Полина. – Ты либо животное, либо нет. Определись. Червец не определился. Полина положила его на предметное стекло микроскопа. При малом увеличении он выглядел как личинка. Условно. Если очень хотеть простых ответов. Сегментированное тело, слабое сужение к одному концу, внутри – темная нитка, похожая на кишечник. Только никакого рта Полина у него не видела. И анального отверстия не видела. Под покровным стеклом наружная оболочка тянулась, как резина, но резиной не была. Она подкрутила резкость. Темная нитка внутри шевельнулась. Полина замерла. Нитка не просто шевельнулась. Она разошлась на две. Потом снова сошлась. Будто внутри червеца кто-то лениво завязывал и развязывал узел. – Ага, – сказала Полина. – Вот это уже хамство. Она оторвалась от микроскопа и записала в тетрадь: «Образец 4. Срез невозможен. При механическом повреждении – восстановление формы. Внутренняя структура подвижна. Ротового аппарата не обнаружено». Подумала и добавила: «Жрать чем-то он все равно жрет». Посмотрела на фразу, поморщилась, зачеркнула. В официальном журнале так писать было нельзя. В официальном журнале следовало писать: «тип питания не установлен». Это была та же самая мысль, только кастрированная и в галстуке. Полина открыла чашку Петри номер два. Там лежали три червеца и тонкая пластинка пороховой массы, выскобленная из испорченного патрона. Пластинку она положила в шесть вечера. Сейчас от нее осталась рыхлая тень и несколько темных крупинок, похожих на маковые зерна. Червецы лежали рядом, толстые и довольные. – Нажрались? – спросила Полина. Один червец слегка выгнулся. – Не разговаривай со мной, – сказала Полина. – Я злая. Злая она была не на червецов. С червецами все было просто. Они были мерзкие, но честные. Жрали боеприпасы. Не жрали резину. При высыхании замирали. При тепле оживали. На свет реагировали плохо. На спирт – оскорбительно равнодушно. В воде не тонули. В формалине не умирали, а становились задумчивыми. Если их раздавить – они некоторое время лежали влажным пятном, потом собирались обратно, хотя, по мнению Полины, не имели на это никакого морального права. С людьми было сложнее. Особенно с теми, кто неожиданно возникал посреди рабочего дня, черный от гари и грязи, с белым лбом под снятой каской, и говорил: – Привет, Полина. Она не сразу узнала его. Нет, узнала сразу. В этом и была гадость. Сначала глаза узнали. Потом тело. Потом память, которая вообще должна была молчать, потому что ее никто не спрашивал. А разум подключился последним, опоздал, растерялся и вместо нормальной реакции выдал какую-то чушь. – Димка… ты что тут делаешь? Гениально, Полина Андреевна. Человек стоит перед тобой в карантинной зоне, с лицом, будто его только что вытащили из-под земли, а ты спрашиваешь, что он тут делает. Наверное, зашел купить кефира. Или на танцы. Она тогда начала говорить слишком суетливо. Услышала себя со стороны и разозлилась. Потому что голос был не ее. Такой голос бывает у людей, которые пытаются убедить себя, что все нормально, и именно поэтому всем сразу понятно: ничего не нормально. Хруст смотрел на нее так, будто тоже это понял. И это было совсем лишнее. Полина взяла пипетку, перенесла каплю питательной среды в новую чашку. Рука дрогнула. Капля сорвалась не туда, расползлась по стеклу. – Да чтоб тебя, – чертыхнулась Полина. Кого именно – пипетку, Хруста или собственную руку, она не уточнила. Она выбрала самого маленького червеца из пробирки «боеприпасы / живые», перенесла его в свежую чашку и накрыла крышкой. Потом рядом, во второй сектор, положила крошку пороха. В третий – кусочек резины, срезанный с презерватива из той пачки, что принес профессор Звягинцев – в качестве, как он выразился, «стратегического материала». Презервативы лежали теперь в шкафу рядом с реактивами, и Полина каждый раз, открывая дверцу, думала, что жизнь все-таки удивительно богата на унизительные повороты. Через минуту червец пополз к пороху. Или не пополз. Он не двигался как гусеница или личинка. Не сокращался, не перебирал невидимыми ножками. Он просто менял форму так, что передний конец оказывался чуть ближе к еде. Потом еще чуть ближе. Это было почти незаметно. В нормальном движении есть усилие. У червеца усилия не было. Он как будто не полз, а соглашался оказаться в другом месте. Полина включила секундомер. – Давай, родной. Покажи тете, как ты портишь обороноспособность. Червец добрался до пороховой крошки за сорок две секунды. Прижался к ней всем тельцем. Потемнел изнутри. Полина склонилась ниже. Пороховая крошка начала уменьшаться. Не растворяться. Не крошиться. Не таять. Просто становилась меньше. – Чем? – тихо спросила Полина. – Чем ты это делаешь? Червец ел без рта. Эта мысль была неприятна не как научная загадка, а как личное оскорбление. Полина могла простить природе многое. Ложные суставы, паразитический цикл развития, грибки на слизистых, мужиков в сандалиях на носки. Но еду без рта – нет. Это уже было слишком. Она достала старое лезвие, снова попыталась сделать поперечный срез. На этот раз не давила сразу, а подморозила червеца на холодном стекле, капнула фиксатор, выждала, пока тело побелеет и перестанет менять форму. Три минуты. Пять. Семь. Червец лежал неподвижно. Полина осторожно надрезала. Получилось. Тонкий срез свернулся на кончике лезвия, как мокрая стружка. Полина перенесла его на предметное стекло, капнула краситель. Срез сначала стал розовым, потом серым, потом вдруг окрасился зеленью. – Ну конечно, – сказала Полина. – Зачем быть одного цвета, если можно портить человеку вечер. Она накрыла стекло, убрала лишнюю жидкость фильтровальной бумагой и поставила препарат под микроскоп. На большом увеличении срез был красивый. Это злило сильнее всего. Он был невозможный, мерзкий, неправильный – и красивый. Концентрические кольца, как у дерева. Между ними – тонкие перегородки, похожие на соты. В сотах темные точки. Точки двигались. Медленно, почти лениво, но двигались все вместе, как стая птиц на большом расстоянии. Полина забыла моргнуть. Точки собрались к одному краю среза. Потом срез дрогнул. Она отодвинулась от окуляра. На стекле, в розоватой капле, тонкая стружка червеца едва заметно изгибалась. Срез был живой отдельно от тела. Полина посмотрела на чашку Петри. Там оставшийся червец, уже надрезанный, лежал у пороховой крошки и продолжал есть. – Нет, – произнесла Полина. Срез на стекле продолжал изгибаться. – Я сказала: нет. Естественно, это не помогло. Она встала, прошлась по лаборатории от стола до окна и обратно. Три шага туда, три обратно. Больше помещение не позволяло. В углу стоял ящик с консервированными образцами, у двери – табуретка, на табуретке – кружка с остывшим чаем. В чае плавал мертвый комар. Полина посмотрела на него с завистью: комар хотя бы определился с состоянием. За окном была ночь. Не нормальная городская ночь, с фарами, голосами и автобусами, а местная – глухая, неровная, с редкими огнями и такими промежутками темноты между ними, будто мир собрали не до конца. Стекло отражало лабораторию: микроскоп, лампу, ее лицо, слишком бледное, слишком внимательное, с прядью волос, выбившейся из-под заколки. Она увидела в отражении себя и вдруг снова вспомнила Хруста. Не сегодняшний грязный лоб и каску. Другого. Прежнего. Молодого, худого, с самоуверенным лицом человека, который еще не знает, что жизнь не обязана поддерживать его ритм. Он тогда все время куда-то собирался. Даже когда сидел на месте, было ощущение, что он уже наполовину ушел. Полина это ненавидела. Потом привыкла. Потом решила, что ненавидит именно потому, что привыкла. Сегодня он стоял перед ней и был совсем другим. Полина резко отвернулась от окна и громко сказала: – Работаем. Она вернулась к столу, открыла журнал и начала писать нормальным почерком. Не тем быстрым, злым, которым писала для себя, а официальным, ровным. «Червецы демонстрируют способность к автономному сохранению жизнеспособности фрагментов после механического разделения. Питательная активность направлена преимущественно на пороховую массу. Резиновые материалы игнорируются». Пауза. Она постучала ручкой по бумаге. Написала: «Предположительно могут представлять опасность для боекомплекта». Зачеркнула «предположительно». Получилось: «Могут представлять опасность для боекомплекта». Тоже слабо. Она зачеркнула всю строку и написала ниже: «Представляют опасность для боекомплекта». Вот так лучше. Потом подумала и добавила: «Для людей степень опасности не установлена». Эта фраза ей не понравилась. В ней было слишком много будущих трупов. Она посмотрела на чашку Петри. Червец доел порох и теперь лежал, потемневший, ленивый, заметно увеличившийся. К резине он не притронулся. – Что вы такое? – спросила Полина. Червец молчал. И вот тут ей пришла в голову мысль, от которой стало холодно в животе. Не потому, что червецы жрали порох. Это было установлено давно. А потому, что в испорченных патронах их находили живыми, теплыми, активными. Значит, они не просто забирались туда случайно. Их что-то туда вело. Не запах, наверное. Не свет. Не влажность. В закрытом патроне ничего такого быть не должно. Она взяла чистую чашку и принялась за новый опыт. В один сектор – крошку пороха. Во второй – пустую гильзу. В третий – кусочек металла, соскобленный с изъеденного патрона. В четвертый – ничего. Потом посадила червеца в центр. Он лежал неподвижно. Полина выключила настольную лампу. Подождала. В темноте загудел холодильник. За стеной кто-то прошел по коридору. Скрипнула доска. Потом стихло. Из приоткрытого окна тянуло холодом. Полина включила маленький боковой фонарь, самый слабый, красноватый, которым пользовалась, когда не хотела будить всю комнату светом. Червец двинулся. Не к пороху. К металлу. Полина медленно наклонилась. Он добрался до металлической крошки и замер рядом. Не ел. Просто прижался. Потемнел чуть заметно, будто внутри него включилась тень. – А вот это, – сказала Полина тихо, – мы никому пока не покажем. Она сама удивилась этой фразе. Не потому, что решила скрыть результат. Скрывать результаты было глупо, непрофессионально и вообще не в ее правилах. Но еще глупее было отдать сырые наблюдения людям, которые немедленно сделают из них либо инструкцию, либо запрет, либо глупый приказ с печатью. Полина знала такие приказы. Они всегда появлялись раньше понимания. Она достала из ящика маленькую пробирку, перенесла туда червеца из последнего опыта и отдельно положила металлическую крошку. Подписала не по форме, а для себя: «М-1. Тянется к металлу. Не отдавать сразу». Потом зачеркнула последнюю фразу. Написала вместо нее: «Проверить повторно». Так было приличнее. Она спрятала пробирку в коробку с отработанными стеклами. Туда никто нормальный не полез бы без перчаток и внутренней необходимости. Полина почему-то посмотрела на окно. Снаружи было темно. Стекло отражало ее саму, лабораторию, белый круг света на столе. Она вернулась к микроскопу. Срез червеца на стекле больше не изгибался. Он распался на мелкие прозрачные крупинки. Или сделал вид, что распался. Полина уже не была уверена, что этим тварям вообще можно верить даже в распавшемся состоянии. Она накрыла чашку Петри крышкой, обмотала край лейкопластырем, потом еще раз, крест-накрест. Подумала. Надела сверху презерватив. Посмотрела на получившуюся конструкцию. – Наука, – проговорила Полина. – Беспощадная ты женщина. Ей вдруг стало смешно. Совсем немного. Не весело, а так – организм попытался сбросить лишнее давление. Она села на табуретку, закрыла лицо ладонями и несколько секунд просто сидела. Перед глазами все равно стоял Хруст. «Привет, Полина…» Она убрала руки. – Не надо было приезжать, Димка, – сказала она пустой лаборатории. – Вот честно. Куда ты все время лезешь? Вопрос был несправедливый. Он как раз сегодня, возможно, лез туда, куда надо. Или куда уже никто другой не мог. В этом и была вся беда с Хрустом: он слишком часто оказывался именно там, где нормального человека вообще не должно быть. Снаружи что-то тихо скребнуло по стене. Полина подняла голову. Скребнуло еще раз. Теперь ближе к окну. Она медленно взяла со стола скальпель. Не потому что собиралась кого-то им зарезать – скальпель был маленький, лабораторный, смешной. Просто руке стало легче, когда в ней оказалось что-то острое. За окном снова что-то царапнуло по стене. Полина выдохнула. – Димка, если это ты, – сказала она негромко, – я тебя сначала убью, а потом обработаю спиртом. * * * Лестница была короткая. Хруст встал на последнюю перекладину, вцепился пальцами в подоконник, подтянулся и заглянул в окно. За стеклом Полина работала с пробирками: что-то капала, что-то встряхивала, шевелила губами, считая. Хруст постоял на верхней ступеньке, глядя на нее через грязное стекло, и подумал, что три года назад отдал бы за такую минуту все на свете. Он толкнул створку. Полина испуганно вскрикнула и обернулась. – Привет, – сказал Хруст и тут же пожалел, что не придумал заранее чего-нибудь эффектного и остроумного. – Димка! – зашипела Полина, оглянувшись на дверь. – Ты совсем, что ли?! – Вроде нет. Он подтянулся и перевалился через подоконник. – Ну ты даешь… – Я тебя ждал, ждал. Ты почему не пришла? – А давай без наездов, ладно? – взъерошилась Полина. – Что у тебя с лицом? – А-а, это… – Хруст потрогал челюсть. – Зуб заболел. – Так я тебе и поверила! Ну-ка покажи. Открой рот! – Да не надо ничего. – Я сказала, открой рот. Он покорно открыл. Она глянула мельком, поморщилась. – Подрался? Да у кого я спрашиваю. Конечно подрался. Не дожидаясь ответа, Полина заколдовала над склянками – быстро, профессионально, – и протянула мензурку с жидкостью янтарного цвета. – Раствор слабенький, но тебе хватит. Прополощи рот. И проглоти. Хруст взял склянку и с подозрением понюхал. Не пахло ничем. Совсем ничем – не так, как не пахнет вода, а так, как не пахнет чистое стекло. – Это что? – Панацея, – объяснила Полина. – Сказки про живую и мертвую воду помнишь? Вот это оно и есть, только гораздо лучше. За неделю и зуб новый вырастет, и другие болячки пройдут. – Да ладно. – Зуб даю! – заверила она. Он полез в нагрудный карман, отстегнул клапан и выложил на стол свой зуб – маленький, желтоватый, с длинным бурым корнем. Полина посмотрела на зуб. Потом на него. – Ты его носишь с собой? – Ну. – Зачем? – Не знаю, – честно сказал Хруст. Он и правда не знал. Он подобрал его, потому что жалко было выбрасывать. А жалко было потому, что где-то на дне сознания уже лежала мыслишка, что зубы тут, может, и не пропадают насовсем. Никто ему такого не говорил. Он просто знал, как знал про мурмурацию. Хруст выпил жидкость из склянки. Вкуса, как и запаха, тоже не было. Пока он полоскал рот, Полина внимательно его разглядывала – так, как разглядывают старую фотографию, сравнивая с оригиналом. – А ты почти не изменился, – сказала она наконец. – Слушай, как ты вообще сюда попал? – Как все. После срочной подписал контракт – и вот, пожалуйста: лучший солдат Галактики. С «калашом» и… ну, неважно. В общем, служу за еду и невеликую мзду. – Нравится? – помолчав, спросила она. – Ты еще спроси, как меня тут кормят и часто ли меняют постель. Полина забрала пустую мензурку. – Это ты сейчас показываешь, как злишься на меня? – спросила она. – Ну и зря. В конце концов, мы не первые, у кого не срослось. – Не понял! Он не успел договорить. С улицы донеслось: – Стоять! Стрелять буду! Хруст осторожно выглянул в окно. Внизу метались лучи фонарей, выхватывая из темноты улепетывающие фигуры. Кто-то с грохотом уронил лестницу. Он поспешно закрыл окно на защелку и повернулся к Полине. – В смысле – не срослось? Ночью небо в алмазах, а утром – р-раз! – и тебя уже нет. Я последние мозги сломал, но так и не понял, куда ты исчезла. В лабораторию вошел худой парень в халате, заговорил с порога: – Там у вояк опять истерика. То ли что-то потеряли, то ли нашли. То ли… – Он увидел Хруста и слегка растерялся. – Полина, все нормально? – Сереж, это мой старый друг, – сказала Полина. – Дима, это Сергей. Сергей, это Дима. Нормально все. Хруст оглядел парня. Тот был худой и жилистый, халат на нем болтался, как на вешалке. – Слушай, Серега, будь другом, сходи погуляй. Нам с Полиной надо поговорить. Сергей выпятил челюсть: – А Полина этого хочет? Хруст раскрыл было рот, но в коридоре послышались шаги и голоса. Кто-то громко и требовательно постучал в дверь. Полина среагировала мгновенно, схватила Хруста за рукав: – Сюда! И затолкала за занавеску, которая закрывала стеллаж. Хруст вжался в стену и задержал дыхание. У самого лица, на полке, стоял аквариум. В нем белой волной перекатывалась масса червецов – от стенки к стенке, как вода в ведре. Когда он оказался рядом, масса замерла. Вся сразу. Перестала перекатываться и медленно, всей поверхностью, повернулась к нему. Сквозь щель в занавеске Хруст увидел вошедшего в лабораторию Карла. Десна, где утром был зуб, тут же заныла. – Извините, если помешал, – сказал Карл. – К вам с улицы никто не залезал? – Это шутка такая? – спросил Сергей. – Конечно. Мы ведь те еще юмористы. Только и делаем, что шутим. – Карл обвел лабораторию цепким взглядом, прошел к окну, проверил защелку. Постоял, глядя на улицу. Червецы в аквариуме поднимались горбом. Они лепились друг к другу, сползались к ближней стенке – той, рядом с которой стоял Хруст, – и складывались в мелких зубастых зверьков, не то мышей, не то бурундуков. Зверьки били в стекло и распадались, а на их месте возникали новые. Стекло тихо, отчетливо тукало. – Что там? – спросил Карл. – Наши игрушки. Сергей шагнул к стеллажу и распахнул дальний от Хруста край занавески. – Волнуются, – пояснил он. – Они очень не любят вояк. Теперь до утра не успокоятся. – Тем хуже для них, – сказал Карл. Он подошел и вдруг сделал резкий выпад рукой к стеклу. Червецы отпрянули, и в ту же секунду слились в огромную зубастую пасть, которая с размаху ударила в стенку изнутри. Карл усмехнулся. Ему это понравилось. – Всего хорошего. Карл прошел через лабораторию, вышел и аккуратно притворил за собой дверь. – Какой же он козел, – в сердцах прошипел Сергей. Хруст отодвинул занавеску и вышел, чувствуя, как отходят занемевшие ноги. – Похоже, вы не друзья. – Не так чтобы очень, – согласился Сергей. – У нас принципиальные разногласия. Дело в том, что вояки хотят всех убить. На всякий случай. – А мы – сначала написать диссертацию, – подхватила Полина. – А уже потом – убить. Тоже на всякий случай. – Дело вовсе не в диссертации, гори она синим пламенем. – Сергей явно продолжал спор, начатый не сегодня. – Я не удивлюсь, если они первыми напишут о нас диссертации. И монографии. Если еще не написали. Хруст повернулся к аквариуму. Масса червецов внутри уже улеглась и мирно перекатывалась между стенками. – Что вы с ними делаете? Полина хмыкнула, подошла к аквариуму и принялась водить ладонями по стеклу. Масса пошла за ее руками. Она поднималась волной, лепилась в фигурки – смешных мультяшных зверей с большими головами, – и зверьки эти возникали и оседали, едва оформившись, и снова возникали, торопясь, наперебой, будто им очень надо было успеть ей понравиться. – Офигеть… – завороженно проговорил Хруст. – Не бойся. Полина взяла его руку за запястье – пальцы у нее были холодные – и положила его ладонь на стекло. Червецы пошли за двумя парами рук. Потом Полина убрала свои руки. Несколько секунд червецы еще следовали за руками Хруста – послушно, доверчиво, складываясь в кого-то ушастого и симпатичного. А потом почуяли подмену. Масса рухнула вниз, собралась и разом взорвалась десятком зубастых тел – с такой яростью, что аквариум качнулся на полке. Хруст отшатнулся, наткнулся на Полину, и они едва не упали, ухватившись друг за друга. – Прости! – Он удержал ее за талию. – Так неожиданно… Он не сказал вслух того, что подумал. А подумал он, что эти твари не испугались. Они узнали. В лабораторию вошел представительный пожилой человек и с любопытством посмотрел на Хруста. – Здрассь… – с трудом выдавил тот. – Василий Семенович, это… мой друг Дима, – сказала Полина, высвобождаясь из рук Хруста. – Дима, это профессор Звягинцев Василий Семенович… Хруст церемонно поклонился. – Мы сейчас уйдем, – сказала Полина. – Там патруль… Профессор Звягинцев понимающе хмыкнул: – А древо жизни пышно зеленеет… – Он повернулся к стеллажам, и голос у него сразу стал другой, рабочий: – Полина, проводите вашего э-э… гостя и поскорее возвращайтесь. У нас много работы. * * * Полина приоткрыла дверь, выглянула – никого. – Чисто. Хруст взял ее за плечи и развернул к себе. – Что я тогда сделал не так? – Дим, не усложняй, – устало сказала она. – Дело не в тебе. Просто… так получилось. Как в той песенке. Думала – любила, отвернулась – позабыла. Блин. Тупо звучит, да? – Капец как тупо. Я тебе не верю. Полина пожала плечами: – Верю – не верю, какая теперь разница. Развели ромашку. Столько времени прошло. Хруст набрал воздуха, чтобы сказать наконец все, но она прикрыла ему рот пальцами: – Давай не будем сегодня ругаться. Пожалуйста. Пальцы у нее по-прежнему были холодные, и Хруст вдруг заметил, что она их не убирает дольше, чем нужно. Будто услышав его мысли, Полина встала на цыпочки, чмокнула его в щеку и, прежде чем он успел отреагировать, юркнула за дверь. Хруст остался в темноте один. Он стоял и думал: она ни разу не спросила, как я. Не спросила, страшно ли было ночью, много ли убили, не задело ли. Она спросила только одно – как я сюда попал. И спросила это дважды. * * * Хруст тронул пальцами щеку там, куда его поцеловала Полина. Щека еще помнила ее губы. Только это был уже не Надым. Это была дача – обыкновенная земная дача на берегу обыкновенной земной реки, с почерневшей верандой, с яблоней, ржавым рукомойником и осами под крышей. Пахло дымом, водой и подгоревшим луком. Пацаны сидели в простынях после бани, красные и разомлевшие, и Банзай вдохновенно разливал по маленьким граненым стаканчикам. – Так чо доктор-то? – спросил он. – А чо доктор, – пожал плечами Хруст. – Подписывает больничный, а сам такой: сейчас, говорит, у вас все в норме, но в ближайшие лет пятьдесят советую пить умеренно, кушать хорошо, трахаться регулярно, а бабла получать столько, чтобы лень было считать… – Пацаны, это тост! – немедленно сообразил Чилим. – У тебя всё тост, – сказал Джаба, поднимая стакан. Они звонко чокнулись, лихо выпили, аппетитно закусили. Потом еще выпили, еще закусили и полезли купаться. Вода была теплая сверху и ледяная у дна. Хруст нырнул, открыл под водой глаза, увидел желтый муторный свет и свое колено. Всё как всегда. Всё как в детстве. Только задерживать дыхание теперь получалось хуже. – Эге-гей! – заорал Чилим, шлепая по воде растопыренными ладонями. – Ты чего? – Ну кайф! Я бы тут жил! – Да не вопрос, – отозвался Хруст. – Места до фига. – Как заново на свет народился, – сообщил Банзай. – И опять таким же уродом! – подхватил Джаба. Подкравшись сзади, он под общий хохот окунул Банзая с головой. Вынырнув, оскорбленный Банзай бросился догонять, Джаба по грудь в воде дурашливо убегал, и, когда его наконец настигли и стали макать, он между погружениями успевал выкрикивать: «Отставить… макать… старшего… барбера!» Вечер категорически удался. На закате они снова сидели на веранде – расслабленные, в наброшенных на плечи простынях. Река парила. Облака просились на картину или, в крайнем случае, в соцсети. Джаба кивнул на задумавшегося Хруста: – Але, бро, ты с нами? – А? – Хруст встрепенулся. – Куда я без вас, клоунов. Просто служба вспомнилась. – Торчит посреди океана сопка Дунькин Пуп… – начал Чилим. – …а на ней взвод солдат и три зверя… – подхватил Джаба. – …алкаш майор, сволочь старшина и овчарка Сайра… – продолжил Банзай. – И все воют от скуки! – закончили все хором. И заржали. Хруст смеялся вместе с ними еще секунды полторы. Потом смех у него в горле кончился, как кончается вода в кране. Слово в слово. Он говорил это лощеному типу на родстере – вот прямо так, теми же словами, с той же паузой перед «и все воют от скуки». А сейчас трое взрослых мужиков произнесли за него его собственную шутку, каждый по куску, не сбившись, как хорошо разученную песню. Он служил на Симушире один. Он совершенно точно знал, что служил там один и что никого из этих троих в его роте не было. – Как вспомню этот долбаный остров, – пробурчал Джаба, потирая висок, – сразу голова начинает болеть. – Та же фигня, – кивнул Банзай. И потер висок. Тем же движением. Двумя пальцами, против часовой. Чилим тем временем ткнул пальцем в свою татуировку на предплечье. – Узнавал, сколько стоит эту порнуху свести. Вы не поверите – бешеные бабки! Хруст посмотрел на его руку. Два круга, заходящие друг за друга. Под ними щит, меч и автомат. Он медленно перевел взгляд на плечо Джабы, потом на плечо Банзая. Простыни съехали, и все было прекрасно видно в закатном свете. Одинаковые татухи. Все три. И четвертая – у него самого. Ему показалось, что веранда очень тихо и очень плавно поехала вбок. Слои реальности пошли внахлест, как два круга на коже, и в месте наложения не осталось ничего, на что можно было опереться. – Пацаны, вы чего? – произнес он. – Это не порнуха. Это две луны. Маленькая – Орей. Большая – Гилей. Так кентавров звали. – Каких еще кентавров? – удивился Чилим. Хруст помедлил, решаясь. Но удержать это в себе оказалось выше его сил. – Тут такое дело. Только не ржать. Раз в полгода на несколько дней открывается портал в другой мир. Типа тоннеля метро. В вагон садишься на Земле, а выходишь уже на другой планете. Там на небе две луны, а в лесу живет всякая нечисть – клыки, когти, все дела. А чтобы эти твари не пролезли на Землю, портал охраняют крутые перцы на контракте. Вроде нас. Он сказал «вроде нас» и стал ждать. Он ждал, что кто-нибудь из них побледнеет. Или переспросит. Или хотя бы поставит стакан. – Так себе вброс, – сказал Джаба. – Замуровать портал дешевле. – Не вариант, – возразил Хруст. – В том мире есть очень ценная штука – панацея. Ну, типа лекарство. Вылечивает абсолютно от всего, от любой болезни. Даже выбитые зубы вырастают. – Прикольно! – оценил Чилим. – Я что-то такое читал. Только название не помню. – Не, это кино было, – возразил Банзай. – Там десантура в гламурном обвесе с такими жуткими пауками воевала! Да? Хруст, помедлив, кивнул. Он кивнул, потому что понял: они не спорят с ним. Они его жалеют. Мягко, в четыре руки, как подбирают пьяного у подъезда: ну ты чего, брат, пойдем, все нормально, все свои. Читал, кино, паучки. Еще по одной? Банзай уже наливал. Они выпили, и разговор пошел дальше, про какой-то сериал, про Чилимову тетку в Анапе, про то, что мангал надо было ставить с подветренной стороны, – и все это было теплое, живое, родное и абсолютно правильное. Хруст сидел со стаканом в руке и смотрел, как над рекой, над черной щеткой леса на том берегу, поднимается луна. Луна была одна. Круглая, желтоватая, обыкновенная, со всеми своими знакомыми пятнами, – и она встала над деревьями и осталась там одна, и ничего рядом с ней не появилось. Он смотрел на нее долго, пока пацаны спорили про мангал. И только потом сумел назвать словом то, что чувствовал. Он был разочарован. * * * Джаба Джаба не видел снов. Вообще. С тех пор как он оказался на Надыме, его сны умерли. Не исчезли, именно умерли, оставив после себя черную пустоту, в которой ничего не происходило. Он ложился, закрывал глаза, и наступала тишина. Полная, абсолютная, без единого звука. Он ненавидел эту тишину. Потому что, когда он ее слышал, он слышал то, что было до нее. Джаба был радистом. Не просто связистом – он был тем человеком, через которого проходила вся информация. Его позывной был «Нить». Потому что он был нитью, которая связывала всех. Его рабочим местом была кабина грузовика – старого ржавого «Урала», который стоял на краю базы. Внутри кабины было тесно: рация занимала полсиденья, антенна была прикручена к крыше, и, когда Джаба работал, от нее шло напряжение, от которого у него немели пальцы. Он сидел в этой кабине сутками. Сменял его молодой парень Женя, но Женя часто болел – у него была астма, а воздух Надыма не любил больные легкие. Поэтому Джаба работал за двоих. И слушал. Он слушал всё. Голоса бойцов на стене: «Огонь! Огонь! Левее, мать вашу!» Голоса командиров: «Квадрат пять, подкрепление через десять минут». Голоса раненых: «Я еще жив? Я еще жив, сволочи?!» И голос «Центра» – сухой, бесстрастный, который диктовал координаты и приказы, будто читал прогноз погоды. Джаба привык к этому шуму. Шум был его воздухом, его водой, его единственным доказательством того, что мир существует. Потому что если он не слышал голосов, он начинал думать. А думать было страшно. Он думал о том, сколько людей умирает за квадрат «Дельта». О том, что, возможно, те, кто кричит в рацию, уже мертвы – они просто не знают об этом. О том, что каждая его ретрансляция может быть последней для кого-то. Он знал, что нельзя думать об этом. Поэтому он слушал. В тот день, когда все случилось, он сидел в кабине и пил чай. Чай был холодным, но он не обращал внимания. В наушниках шла обычная работа: бойцы отрабатывали квадрат «Юг-7». Обычная, рутинная зачистка. – «Нить», я «Тополь», – сказал голос в наушнике. – Заходим в лес. Связь через тебя. – Принял, – ответил Джаба. И начал слушать. Первые двадцать минут все было спокойно. Только дыхание бойцов, треск веток под ногами, редкие короткие команды. Потом «Тополь» сказал: «Вижу цель. Четыреста метров, на возвышенности». Потом: «Ждите». И тишина. Джаба ждал. Тишина длилась слишком долго. Сорок секунд, минута, две. Это было неправильно – бойцы никогда не молчали так долго. – «Тополь», я «Нить», – сказал он. – Прием. Ничего. – «Тополь», ответь. Молчание. Только шум ветра, который пробивался сквозь рацию, – он звучал как шепот, как будто кто-то шевелился в динамике. – «Тополь», прием! – крикнул Джаба. – Отвечайте! Что у вас? И тогда он услышал. Сначала просто звук – не похожий ни на что, что он слышал раньше. Это был не крик, не выстрел, не взрыв. Это был хруст. Такой, как если бы кто-то жевал сухой хлеб. Только звук был слишком громким, слишком живым. И он нарастал. – А-а-а-а! – донеслось из динамика. – А-а-а-а-а! Голос был тонким, как у ребенка. И Джаба узнал его. Это был Женя. Тот самый астматик, который должен был сидеть в кабине, но Джаба отправил его в тот день в лес вместо себя. «Иди, – сказал он ему. – Проветрись. Я посижу за тебя». «А-а-а-а! – кричал Женя в рацию. – “Нить”! “Нить”, они внутри! Они у меня внутри! Я слышу их!» – Женя! – заорал Джаба. – Женя, ты где?! Докладывай! – Я в квадрате! Я в квадрате «Юг-7»! – голос Жени срывался, захлебывался. – «Нить», они лезут в уши! Я слышу, как они жрут меня изнутри! Помоги! – Я иду! – Джаба рванул дверцу кабины, но замер. Он не мог идти. У него была рация. Если он уйдет, связь оборвется. Все, кто сейчас в лесу, останутся без связи. Их убьют. Или уже убили. – «Нить»! – кричал Женя. – «Нить», где ты?! Я не хочу умирать один! Скажи мне что-нибудь! Джаба смотрел на динамик. Его пальцы дрожали. Он должен был что-то сказать. Что-то, что успокоит Женю. Что-то, что заставит его поверить, что он не один. – Я здесь, – сказал он. – Я с тобой. Я тебя слышу. – Они лезут! – всхлипнул Женя. – Они внутри! «Нить», ты слышишь? Они жрут меня заживо! Они жрут меня! И Джаба слушал. Он не мог выключить рацию. Он не мог уйти. Он сидел и слушал, как его друг, его единственный напарник, умирает у него в ушах. И он ничего не мог сделать. – «Нить»! – Голос Жени становился тише, но Джаба все равно слышал его. – «Нить»… почему ты меня отпустил? Ты же знал, что у меня астма. Ты же знал… что я не могу бегать… – Прости, – прошептал Джаба. – Прости меня. – Я не хочу… я не хочу умирать… Тишина. Джаба ждал, что Женя закричит снова. Но в динамике была только тишина. И шепот, который звучал как ветер, но не был ветром. Джаба сидел в кабине и не мог пошевелиться. Он слышал, как в динамике, где-то далеко-далеко, продолжается звук: хруст, шорох, чмоканье. Потом – тишина. А потом голос. Не Женин. Другой. Низкий, ровный, чужой. – «Нить», – сказал голос. – Ты меня слышишь? Джаба молчал. – Я слышу тебя, – произнес голос. – Ты дышишь. Ты боишься. Ты не хочешь слушать, но ты слушаешь. Это твоя работа, «Нить». Слушать. Я тоже умею слушать. Я научился у тебя. – Кто ты? – выдохнул Джаба. – Я тот, кого ты слышал. Я был в ушах Жени. Я съел его, «Нить». Он был сладкий. А ты будешь соленым. Я слышу твой пот, твои слезы, твой страх. Я скоро приду за тобой. – Ты не знаешь, где я. – Знаю, – возразил голос. – Я слышу, как гудит твоя рация. Я слышу, как стучит твое сердце. У тебя в груди, «Нить», есть маленький шум. Он такой громкий, что я слышу его отовсюду. Джаба сорвал наушники и отшвырнул их. Он сидел в кабине, тяжело дыша, и смотрел, как в динамике, оставшемся лежать на сиденье, шевелится что-то черное – маленькая, почти незаметная тварь, которая заползла в рацию через антенну и теперь выползала наружу. Он ударил по ней ладонью. Раздавил. Потом еще раз. Потом еще, пока на сиденье не осталось только мокрое пятно. Всю ночь он просидел в кабине, не включая рацию. Он не знал, сколько людей погибло без связи. Он не знал, сколько голосов замолчало навсегда. Он не хотел знать. Он просто сидел и смотрел на погасшие лампочки, слушая тишину. Ту самую тишину, которую он ненавидел больше всего на свете. Джаба проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. – Джаба! – голос Банзая звучал обеспокоенно. – Ты чего? Кричал во сне. Джаба открыл глаза. Казарма. Лампы дневного света. Ровный храп сослуживцев. Хруст и Чилим уже сидели на своих койках и смотрели на него с тревогой. – Я кричал? – спросил Джаба. – Да, – кивнул Банзай. – Громко. И даже не проснулся. Джаба сел, провел рукой по лицу. Сухо. Никакого пота. Он научился не потеть во сне. Научился не дергаться. Только кричать – от этого он избавиться не смог. – Что тебе приснилось? – спросил Чилим. – Ничего, – сказал Джаба. – Просто тишина. Он встал, подошел к своей тумбочке. Открыл ее, достал маленькую коробочку – ту, в которой лежал его трофей – наушники. Старые, потертые, с засохшим черным пятном на одном из них. Он никогда их не выбрасывал. Потому что, если он их выбросит, он перестанет помнить, что было. А помнить было важно. Не чтобы страдать. Чтобы знать: он – тот, кто слушает. И если он не слушает, он – ничто. Джаба закрыл коробку, убрал ее обратно в тумбочку. – Иди спать, – сказал Банзай. – Завтра опять работа. – Иду. Джаба лег, закрыл глаза. Тишина опустилась на него, как тяжелое одеяло. И он начал слушать. Он слышал храп Чилима, дыхание Хруста, скрип кровати Банзая. Он слышал, как за окном шуршат по бетону ночные патрули. Он слышал далекие хлопки – периметр жег летучек. И он слышал его. Тот самый шепот, который не был ветром. Он доносился откуда-то из-под пола, из-под земли, из-под всего мира, где жили те, кто умел слушать. – Я слышу тебя, «Нить», – шепнул голос. – Я слышу, как бьется твое сердце. Ты думаешь, что спрятался, но я знаю, где ты. Я приду. Когда-нибудь. Когда ты перестанешь слушать. Джаба открыл глаза. Посмотрел на потолок. И прошептал в темноту: – Я никогда не перестану слушать. Даже если ты придешь. Даже если съешь меня. Я буду слушать тебя до конца. Голос замолчал. Джаба закрыл глаза и уснул. Без снов, без криков, окруженный тишиной, в которой он был один. Глава 5 Вертолет шел над лесом низко, метрах в шестидесяти, и лес под ним не кончался. Хруст смотрел в проем двери и никак не мог понять, что его так раздражает в этом виде, пока не сообразил: не было просек. Ни дорог, ни линий электропередачи, ни вырубок, ни даже речек с песчаными отмелями – сплошная темная щетка от горизонта до горизонта, и по ней ползла крохотная тень их машины. За два часа полета они не увидели такого места, где кто-нибудь когда-нибудь остановился бы и что-нибудь построил. Кроме одного. Час назад далеко слева среди зелени на секунду мелькнуло серое, прямоугольное и правильное. Хруст успел толкнуть Джабу и показать, но Джаба уже ничего не увидел. Никто из офицеров в ту сторону не смотрел. Бойцы сидели на скамьях вдоль бортов, пристегнутые. Джаба протирал карабин с оптикой – в третий раз за полет, потому что делать было нечего, а руки требовали занятия. Чилим что-то рассказывал на ухо Банзаю, тот жевал печеньку и ржал, вскидывая голову. Сергей показывал профессору Звягинцеву планшет, тыча пальцем в экран, а профессор недовольно качал головой. Напротив Хруста сидел Хмурый. На его бронежилете красовался шеврон: «МАМА СКАЗАЛА НАДЕТЬ». Хруст кивнул на шеврон и показал большой палец. Хмурый расплылся в улыбке и прокричал сквозь гул мотора: – Мама зря не скажет! Он был веселый в этот день, Хмурый. Второй раз за неделю, и оба раза – перед вылетом. Вертолет завис над поляной и медленно развернулся вокруг оси. Пушки на подвесных турелях повели стволами по кромке леса – обстоятельно, сектор за сектором, как поворачивают голову, осматриваясь. Машина опустилась почти к самой траве, и бойцы посыпались вниз. Заняли круговую, полежали, послушали. Лес молчал. Наконец Карл поднял руку, и группы одна за другой втянулись под деревья. Ходить научили быстро: не терять соседа из виду, но и не кучковаться, не вытягиваться в нитку, держать интервал такой, чтобы одним ударом не накрыло двоих. Хруст с пацанами шли в арьергарде – как раз четверка. Лес вблизи оказался еще неприятнее, чем сверху. Он был отвратительно чистый. Под ногами лежал ровный слой чего-то вроде хвои, а ни валежника, ни бурелома, ни трухлявых стволов не было. Все, что здесь падало, куда-то девалось. Хруст уже догадывался куда. Он машинально сорвал цветок, похожий на ромашку, и стал обрывать лепестки. «Развели ромашку…» – Да любит, любит! – не выдержал Чилим. – Ты спроси у нее про подружек. Я бы замутил, если что. Только ты это… не рви что попало. Мало ли какая ядовитая или хищная дрянь попадется. – У красивых девчонок подружки обычно крокодилы, – веско сказал Джаба, полностью проигнорировав блок информации про хищную дрянь. – А еще они ноги не бреют и подмышки, – подтвердил Банзай. – С этим надо осторожнее. Можно шок получить с непривычки. – Трудности меня не пугают! – Наше дело предупредить. – Джаба пожал плечами и повернулся к Хрусту: – Кстати, у Полины фамилия Никитина? – Ну. А что? – Ничего. Мои источники докладывают, что на нее сам Волков глаз положил. – Какой Волков? – Начальник базы. Так что имей в виду. – Знаем мы твои источники! – заявил Чилим и обеими руками изобразил на себе пышную грудь. – Шестой размер из канцелярии? – Шестой тебе с голодухи приснился, – сказал Джаба. – Там честная троечка. Но джентльмены о таком не говорят. Продравшись через кусты, Джаба ушел вперед. Чилим посмотрел ему вслед и вздохнул: – С таким интерфейсом, как у него, я бы тоже ни о чем таком не говорил. Трахался бы молча целыми днями без перерыва. Банзай похлопал его по плечу. Чилим встрепенулся, обернулся и замер. В полуметре от его лица между двумя стволами висела паутина. Нити были толщиной с леску и провисали редко, крупными ячеями, а в середине сидело что-то темное, глянцевое и очень спокойное. Оно не пошевелилось. Ромашка в руке Хруста осталась без единого лепестка. Он посмотрел на голый желтый кружок и бросил его под ноги. * * * Отряд вышел на край обрыва. Внизу лежала долина, она была красива до неприличия – так красива, что смотреть было почти стыдно, как подглядывать. Солнце стояло низко, обе луны уже висели в бледном небе, и от тройного света все внизу было в трех тенях сразу: длинной, короткой и совсем слабой. Трава по склону шла волнами. Далеко-далеко, в самом конце долины, что-то поблескивало. – Красиво, – сказал Чилим. Никто не ответил. Все смотрели. Звягинцев и Сергей тут же развернули карту и уткнулись в нее, и Хруст подумал, что вот это, наверное, и есть настоящая ученость: приехать за миллиард километров и первым делом развернуть бумажку. Подошел Карл. – Советую поторопиться, – проговорил он озабоченно. – Тут может быть опасно. Место открытое. Звягинцев поднял голову. – Разве это не ваша работа – сделать так, чтобы было не опасно? Карл смотрел на него, не мигая, две долгие секунды. Потом отвернулся. – Рассредоточиться! – гаркнул он. – Держать периметр! Хруст пошел в обход по кустам, чтобы выйти к своим с фланга, и на полпути замер. Он услышал. Тихий, ровный шорох, будто пересыпают песок. В неглубокой яме под корнями копошилась колония червецов. Рука сама потянулась к баллону на поясе… и остановилась. Их было немного. Они не двигались к нему. Они вообще ничего не делали, просто перекатывались в своей яме, белые и безобидные, как манная каша. Хруст присел на корточки и медленно протянул над ямой обе ладони. Как Полина. Колония замерла. Не бросилась, не сжалась, а именно замерла вся сразу, всей поверхностью. А потом по ней пошли волны, медленные, широкие, от края к центру и обратно. И волны эти были цветные. По белой массе шли теплые розоватые всполохи, они шли ритмично, в такт, и Хруст, послушав секунду, с ужасом и восторгом понял, в какой такт. В такт его сердцу. Из середины колонии медленно поднялись два отростка. Они вытягивались вверх, лепились, доращивали себя на ходу, и стали ладонями. Двумя человеческими ладонями, немного корявыми, как у детского рисунка, с пятью пальцами каждая. Ладони поднялись навстречу его ладоням. «Они чувствуют, – успел подумать Хруст. – Полина не боялась, и у нее получались мультяшные мишки. Меня они узнали еще в лаборатории. Они не путают. Они…» Раздалось пронзительное шипение, и по яме ударила струя пены. Ладони осели вместе со всем остальным. Пена вскипела и опала, на дне осталась лужа полупрозрачной слизи. – Ты чего на них уставился? – Чилим стоял сзади с баллоном наперевес, бледный и злой. – Я же предупреждал, чтобы ты ничего не хватал руками! Опасно! – Я ничего не хватал, – сказал Хруст, все еще глядя в яму. – Прикольно… – Прикольно?! Да они тебя чуть за руку не схватили! – Не… Он не смог объяснить. Как объяснишь, что опасности не было? Что было наоборот, было что-то, чему у него не находилось названия, и ближе всего к нему стояло дурацкое слово «поздоровались». – Я же видел! – Чилим обдал яму еще одной струей. Пена вскипела, поднялась горкой, осела. Из-под нее выступил череп. Человеческий череп, желтовато-белый, чистый, без единой соринки. Он лежал на боку и смотрел в стенку ямы. Ниже под слоем слизи угадывались ребра. Чилим очень медленно опустил баллон. – Это оно его?.. – Не знаю, – сказал Хруст. Он смотрел на череп и думал совсем не то, что следовало. Он думал: а если бы Чилим не подошел – они дали бы мне руку? * * * Звягинцев и Сергей ожесточенно спорили возле старой стрелковой позиции под скалой. Стрелковая позиция была никакая: полузасыпанный окоп и пулемет на станке, повернутый в сторону долины. Пулемет заржавел до бурой корки, кожух местами прогорел изнутри, и в казеннике сидело гнездо из сухих стеблей. Ствол смотрел вниз, в долину; патронная лента, торчащая из короба, вся, до последнего звена, была пуста. Он отстрелял всё. И это ему не помогло. – …я не понимаю, что вы хотите найти в Старом Городе, – твердил профессор. – Там все давно рассыпалось прахом. Сорок лет прошло. – И все эти годы вместо людей там были червецы! – подтвердил Сергей. – Волков никогда не разрешит эту экспедицию, – отрезал Звягинцев. – А если через Полину? – вкрадчиво произнес Сергей. – Я могу с ней поговорить. Тут через кусты проломились Хруст с Чилимом. – Там череп! – сообщил Чилим срочную новость. Сергей был явно раздосадован тем, что помешали важному разговору. – Такой? – насмешливо спросил он и показал в сторону пулемета. Возле пулемета лежал скелет. Сквозь грудную клетку и глазницы проросла трава, и из-под нижних ребер поднимался куст с мелкими твердыми листьями, довольно крепкий; было видно, что он растет тут не первый год. Хруст подошел ближе. На костях ног сохранились сапоги. Не берцы, а именно сапоги – кирзовые, задубевшие, с гармошкой на голенище. Подошва отстала и завернулась. – Примерно, – озадаченно признал он. – Их тут много, – сказал Звягинцев. – Вы лучше помогите вон те капли собрать. На скальном уступе, метрах в трех над землей, на травинке висели две капли – золотисто-желтые, вязкие, похожие на мед. Они висели и не падали, хотя должны были упасть. Хруст взял у профессора скальпель и пробирку. – Только, ради бога, осторожнее! Хруст вскарабкался на скалу, срезал травинку у самого основания, аккуратно, двумя пальцами, опустил ее в пробирку. Капли внутри качнулись и снова замерли. Он спустился и отдал пробирку профессору. Звягинцев принял ее обеими руками, как принимают младенца. – Что это за ягоды? – поинтересовался Хруст. – Панацея, – отозвался Сергей. – Но, к сожалению, не красная. – Опять вы за свое! – рассердился профессор. – Не вводите в заблуждение ни себя, ни других. Красной панацеи не существует! – Он повернулся к Хрусту: – Огромное вам спасибо. – Обращайтесь. – Хруст кивнул на скелет: – Откуда здесь эти кости? Звягинцев посмотрел на пулемет. Потом на долину. – Мы не первые, кто пытается совладать с этим миром, – сказал он. – И, боюсь, не последние. Хруст хотел спросить еще, но не спросил. Он смотрел вниз, в долину, и в голове у него складывалась очень простая арифметика. Портал в другой стороне, за спиной, в трех часах лета. А они пришли сюда. Второй раз за неделю их вывозят вертолетом черт знает куда, чтобы они охраняли людей с пробирками. Это не называется «охранять портал». Это называется как-то иначе, и как – Хруст пока не знал. – Рой на два часа! – донесся голос Джабы. Он лежал у края обрыва и смотрел в оптику. Над долиной, километрах в двух, висела мурмурация. Хруст поднял голову, и у него судорогой свело желудок. Он видел это раньше. Над девятиэтажками, после дождя, в чужой и, как ему теперь казалось, придуманной жизни. Только там было тысяч десять птиц, а здесь черное живое полотнище закрывало половину неба над долиной, свивалось в жгут, растягивалось и опадало воронкой, и было в этом все то же гипнотическое спокойствие, от которого хотелось стоять и смотреть. «Огня они не боятся…» – Профессор, закругляйтесь! – крикнул Карл и сказал в рацию: – «Ясень» – «Тополю». Срочная эвакуация. Квадрат прежний. Он забрал у ближайшего бойца автомат и дважды выстрелил из подствольника. Гранаты лопнули в самой середине роя, вырвав из него два клока. Полотнище распалось. И тут же собралось обратно. Оно собралось быстрее, чем разошелся дым, и пошло на обрыв – уже не гуляя, а прямо, целеустремленно, набирая высоту. На ходу от него отделились три сгустка, потемнели, уплотнились и обрели крылья. – Огонь! – истошно заорал Карл. – Огонь, мать вашу! Тень накрыла край обрыва, и начался ад. Хруст стрелял. Знал, что стрелять бесполезно, и все равно стрелял, потому что все стреляли. Химера прошла над головами так низко, что ударило ветром. Кто-то упал. Профессор сидел на земле, обхватив пробирку двумя руками, и это было единственное, что он делал. Тварь спикировала на Карла, но он уклонился, и она врезалась в Хмурого, опрокинула его, накрыла кожистыми крыльями и рассыпалась черной копошащейся кучей. Хруст уже видел, как это бывает. Только в этот раз он знал, что делать. Пена ударила в самую середину кучи, та вскипела и поехала вбок, а Хруст шел следом и заливал, заливал, обходя по кругу, и орал что-то, чего сам не слышал. Из-под слоя слизи вынырнул Хмурый. Он был еще жив. Глаза вытаращены, со щек и лба свисали лохмотья кожи, каска съехала на затылок. Он сорвал ее, отшвырнул и закричал – тонко, пронзительно, бабьим голосом: – Они у меня в голове! Уберите их! Уберите их! Он попытался бежать, споткнулся, рухнул во весь рост и забился в конвульсиях. Карл уклонился от второй химеры коротким, почти ленивым движением, она мелькнула над ним молнией и ушла дальше. Дальше был Сергей. Тварь вошла в него на скорости и вспорола грудь одним движением, с треском, как вспарывают брезент. Сергей осел на землю, поперхнулся, изо рта у него хлынула кровь – не струей, а толчками, в такт чему-то, что еще работало внутри. Звягинцев упал перед ним на колени. – Сергей! Сереженька, я сейчас! Сейчас! Он рванул из кармана пробирку, зубами подцепил пробку. Из-за его спины протянулась рука. Карл забрал пробирку. Не выхватил, а именно забрал, спокойно, будто имел на это право. И опустил себе в нагрудный карман. Застегнул клапан. – Отдайте, – сказал Звягинцев. Голос у него дрожал, и прозвучало это нелепо и жалко – как во дворе, когда у отличника отбирают игрушку, и он говорит «отдай», уже зная, что не отдадут. – Вы знаете инструкцию, – бесстрастно произнес Карл. – Отдайте, он же умрет! Профессор бросился на Карла, тот сбил его с ног одним несильным толчком в плечо. Звягинцев остался лежать: он был немолод, он понимал, что если попробует встать, его вернут на место, но уже ногой. И вставать не стал. Сергей еще дышал. Он смотрел вверх, лицо было очень спокойным, как будто он наконец понял что-то очень важное. Из-за леса выплыл вертолет. Он шел ровно и деловито, с ним все кончилось за полторы минуты. Пушки распороли рой, ракеты выжгли то, что от него осталось, и над долиной поплыли черные хлопья, оседая вниз, на траву, на кусты и на скелет у пулемета. Хмурого несли вчетвером. Он уже не кричал, а тихо, монотонно повторял одно и то же слово, и никто не мог разобрать какое. Сергея завернули в пленку. Уже в вертолете, когда лес внизу опять пошел сплошной щеткой, Хруст снял с ремня флягу. Плоскую, армейскую, с царапиной поперек. Он носил ее все это время и ни разу не открывал. Он свинтил крышку и выпил. Там оказалось что-то холодное, крепкое и слишком сладкое. Хруст выпил все. А потом сидел, держал пустую флягу и думал, что вот сейчас, наверное, самое время что-нибудь почувствовать. И ничего не чувствовал. Только страшную, тяжелую усталость, как после хорошо сделанной работы. Кто-то сзади похлопал его по плечу. * * * Почувствовав касание, Хруст резко присел, разворачиваясь на пятке, и ударил. Пустая бутылка разлетелась о стену в паре сантиметров от головы едва успевшего отшатнуться Джабы. – Ты охренел вообще?! – Джаба, прости! – прохрипел Хруст, дико озираясь и не понимая, где он. Веранда. Дача. Догоревший мангал, тарелки с засохшим салатом, комары. Темно. Река шумит. – Да ты меня прикончишь в следующий раз! – Джаба говорил громко и обиженно. – А потом извиняться станешь! Димон, что за дела?! Хруст молча схватил со стола бутылку с водой и присосался к горлышку. Не было никакого Надыма. Ни химер, ни червецов, ни Хмурого с лохмотьями кожи на лице. Но черт его возьми, если это были галлюцинации! Галлюцинации не пахнут. А он до сих пор чувствовал этот запах – гарь, слизь и переслащенный напиток во фляге. Кроме Джабы, вокруг никого не было. – А где пацаны? – хрипло спросил Хруст. – Ты задремал, мы еще посидели, и они поехали. Голос у Джабы был напряженный. Хруст еще раз приложился к бутылке. Помолчал, мучительно решаясь. – Понимаешь, – начал Хруст через силу, – у меня вот тут, – он постучал себе по лбу, – будто туман рассеивается. То одно проявится, то другое. У Банзая шрам видел? Это его в рейде химера полоснула. А вы все заливаете про какой-то остров… – Симушир, – сказал Джаба. – Да какой, к черту, Симушир! – психанул Хруст. – Надым-9! Режимный объект! Вообще другая планета! Мы все там были!.. Он осекся, поймав тяжелый испытующий взгляд. – Что ты на меня так смотришь? Думаешь, я совсем рехнулся? Джаба присел на край стола. Он не спорил и не смеялся. Он сидел и смотрел, и Хруст вдруг понял, что этот разговор у Джабы не первый. То есть не первый сегодня – возможно, пацаны уже обсуждали, что творится с Хрустом. – Без обид, бро, – сказал Джаба. – Но это типа вся рота идет не в ногу, один Хруст молодец. Так не бывает. Хрусту очень хотелось заорать. Он даже набрал воздуха, чтобы заорать. И выпустил его обратно, потому что понимал: этим он ничего не добьется. Скорее наоборот. – По-твоему, мне сейчас что? – проговорил он. – Идти сдаваться в психушку? – Зачем сдаваться? – сказал Джаба. – Просто поговорить. – А если я не пойду? – Пойдешь. А не пойдешь – я тебя сам отведу, – сказал Джаба. – Если что, пацаны помогут. Он сказал это без нажима, спокойно и по-доброму. Хруст понял: так оно и будет. И вот тут ему стало по-настоящему страшно. * * * Ночью он брел по пустой набережной пустой Москвы, бездумно глядя в небо. Что-то мешало. Он поводил языком, потом полез пальцами в рот и вынул зуб. Тот самый. Что вырос взамен выбитого Карлом. Зуб вышел легко и без крови. Просто вышел. Хруст стоял и разглядывал его на ладони – маленький, белый, с коротким недоразвитым корешком, как у молочного. Потом провел языком по десне. Там была дыра. На Земле его никто не бил. На Земле он четверть века проходил с полным ртом собственных зубов, и в поликлинике на Кировоградской в его карточке была схема, и на этой схеме все было цело. Он размахнулся и швырнул зуб в реку. Швырнул сильно, от плеча, так, чтобы улетел подальше, чтобы наверняка, чтобы не было соблазна поднять. Всплеска не услышал. Потом облокотился на парапет и стал бездумно смотреть на воду. В черной воде отчетливо отражались две луны. Одна поменьше, одна побольше. Когда до Хруста дошло, что́ он видит, он вскинулся, как ужаленный. Луна. Одна. И желтый шар фонаря на том берегу. Блин. * * * Мотылек бился между оконными стеклами. Он попал туда, наверное, еще летом, залетел между рамами старого больничного окна и теперь метался в этой прозрачной тюрьме шириной в ладонь, ударяясь то в наружное стекло, то во внутреннее. Выхода не было. Выход был там, откуда он влетел, но он этого уже не помнил. Хруст сидел в кабинете и смотрел на мотылька, стараясь не смотреть на доктора. – У меня таких, как ты, знаешь сколько? – гудел доктор. – Полклиники. Запущенный ПТСР часто ведет к галлюцинациям. – Пэ-тэ… что? – ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Он же вьетнамский, афганский, сирийский и прочие поствоенные синдромы. Ты воевал? – Не знаю, – честно признался Хруст. – Друзья говорят, нет. А я помню, что да. Доктор кивнул, будто ждал именно этого ответа. У него было хорошее лицо – усталое, немолодое, внимательное. Такому лицу хотелось верить, и Хруст поймал себя на том, что хочет верить. – Наше сознание неспособно отличить правду от вымысла, – сказал доктор. – Это, чтобы ты понимал, не дефект сознания. Это у сознания такая конструкция. * * * Они шли по коридору – длинному, крашенному до половины немаркой темно-зеленой краской. – Больной мозг генерирует фантомные воспоминания и на их основе формирует ложную реальность, – неторопливо объяснял доктор. – Если не принять меры, она может полностью заместить настоящую. – А как отличить? – спросил Хруст. – Настоящую от ложной? – Никак, – ответил доктор. – Изнутри – никак. Только по свидетельствам других. – А если другие тоже?.. Врач посмотрел на него сбоку коротко и внимательно. – Тогда это называется индуцированный бред, – сказал он. – Такое, к сожалению, тоже бывает. Они свернули за угол и вошли в большую комнату. Тут мужчины в пижамах играли в шашки, рисовали, пялились в телевизор с выключенным звуком. Некоторые просто сидели и смотрели в вечность. – Каждый из них живет в своем собственном аду, – негромко сказал доктор. Хруст его уже не слушал. Он увидел Хмурого. Тот сидел в кресле у окна, и лицо у него было в шрамах от ожогов – розовых, стянутых, свежих. На пижаме был нашит шеврон: «МАМА СКАЗАЛА НАДЕТЬ». Хруст подошел и встал напротив Хмурого. – Откуда шрамы? – Так химера же… – без раздумий ответил Хмурый. – Как называются две луны? – Большая Орей, – сказал Хмурый. – Поменьше Гилей. Он сказал это буднично, как говорят «вторник» и «среда». А потом лицо у него поехало. – Пацаны, тут химеры! – Он вскочил и оттолкнул Хруста. – Огнеметчики, ко мне! А-а-а! Он замахнулся, но Хруст толчком в грудь вернул его в кресло. Через комнату, роняя стулья, уже неслись двое дюжих санитаров. Хмурого прижали. Он бился, выгибался, изо рта у него шла пена. – Эвакуация! – надрывался он. – Нужна срочная эвакуация! Квадрат прежний! Доктор шагнул вперед и резко, оглушительно хлопнул в ладоши у Хмурого перед лицом. Хмурый дернулся и замер. – Костя, внимание! – строго и очень четко произнес доктор. – Смотреть сюда! Он поднял авторучку и повел ею вправо, влево, вверх. Хмурый лежал неподвижно и водил глазами за ручкой. – Все хорошо, Костя. Ты среди друзей. Опасности нет. Он кивнул санитару. Санитар сделал укол. Хмурый разом обмяк и всей тяжестью навалился на держащие его руки. – Наш разум – худшая из тюрем, – устало сказал доктор. – Потому что из любой тюрьмы можно сбежать. – Он показал себе на лоб. – Кроме вот этой. Хруст не ответил. Он двинулся к выходу, не попрощавшись, потому что говорить было не о чем. Хмурый знал имена лун. У Хмурого были ожоги – там же, где раньше Хруст видел лохмотья кожи. Значит, или они оба сошли с ума одинаково, до последней мелочи… Или не сошли. За спиной раздался слабый, размазанный голос: – Эй, Хруст. Мы с пацанами спорили. Полина тебе дала? Хруст обернулся так резко, что едва не упал. Хмурый сидел в кресле, запрокинув голову. Глаза у него были мутные, без единого проблеска мысли, изо рта на пижаму текла слюна. – Что ты сказал? – тихо проговорил Хруст. Он рванулся к Хмурому, но на полдороге его перехватили санитары. – Повтори! Повтори, что ты сейчас сказал! – Тихо-тихо-тихо, – вмешался доктор. Выдержав паузу, он кивнул санитарам: – Отпустите его. – И повернулся к Хрусту: – Так это твой знакомый? Хруст помедлил и кивнул. Доктор смотрел на него с усталым пониманием. – Видишь ли, в чем беда, – сказал он мягко. – Ты его знаешь. Теперь ты до конца жизни не сможешь доказать себе, что услышал это от него, а не сам за него придумал. Он был совершенно прав, и Хруст это понимал, и от этого хотелось выть. По дороге к выходу он снова прошел мимо кабинета. Дверь была приоткрыта. Мотылька между стекол не было. На нижней планке рамы лежала мелкая черная труха. Глава 6 После рейда бойцы расположились под навесом – чистили оружие, перебирали обвес. Работа была тихая и нужная, и все за нее держались, потому что ничего другого делать не хотелось. Хруст разобрал автомат, разложил части на расстеленной тряпке и стоял над ними, не начиная. Присадка на затворной раме была свежая, светлая, с волосяными царапинами – оружие еще пахло сегодняшним днем. – Хмурого куда дели? – спросил он. – В санчасть, – откликнулся Банзай, не поднимая головы. – Я был в санчасти. Банзай продолжал возить ветошью по стволу. Потом все-таки поднял глаза. – Ну, значит, не в санчасть. – А куда? – Димон, – Банзай сказал это тихо и без своего обычного напора. – Не спрашивай, а? Ты вот спросишь, а я не знаю. И никто не знает. А главное – знаешь что? Все уже перестали об этом задумываться. Не начинай. Карл и Кочура стояли поодаль и о чем-то беседовали. Кочура говорил, Карл слушал. Оба серьезные. Впрочем, по-другому они и не умели. Чилим успевал крутить головой по сторонам и потому увидел первым: – Хруст, твоя! Хруст обернулся. Полина шла через плац быстро, почти бежала. Он привстал ей навстречу, но она прошла мимо него, не заметив, как проходят мимо столба. Она подошла к Карлу и с размаху влепила ему пощечину. Звук получился неожиданно громкий, плоский, под навесом мгновенно стало тихо. Кочура шагнул в сторону – не вмешаться, а именно отойти, чтобы не мешать. Карл стоял и не двигался. Щека у него медленно багровела. Полина замахнулась еще раз, но Карл перехватил ее руку. Легко, тем же ленивым движением, каким уходил сегодня от химеры. Хруст рванулся к Полине, но его с двух сторон обхватили Банзай и Джаба. Сжали, как в тисках. – Тих-тих-тих, – прошептал Банзай. – Подлец! – крикнула Полина. – Убийца! Она ударила другой рукой. Карл перехватил и ее. Теперь он держал ее за оба запястья. Полина рвалась, а он держал, и было видно, до чего это ему просто. – Я расскажу Андрею! Он этого так не оставит! – Имеешь право, – флегматично сказал Карл и отпустил ее руки. – Заодно спроси его, кто написал эти долбаные инструкции. Полина застыла. Она стояла секунду, может, полторы, и Хруст видел ее лицо. На нем не было ни возмущения, ни растерянности. На нем было понимание, и это было хуже всего. Потом она повернулась и пошла прочь, мазнув по всем – и по Хрусту тоже – невидящим взглядом. Карл потрогал щеку двумя пальцами, посмотрел на бойцов и вернулся к разговору с Кочурой. – Да пустите вы, – буркнул Хруст, и его отпустили. – Смелая девушка, – уважительно сказал Чилим. – Слышь, Хруст, ты с ней поосторожнее. Хруст промолчал. Он думал о том, что Карл не сказал «не имеешь права» и не сказал «попробуй». Он сказал: «Спроси его, кто написал инструкции». * * * Встретились они только через несколько часов, в тени стены, там, где бетон весь день держит тепло и отдает его к ночи. Снаружи, за стеной, то и дело раздавались хлопки: периметр исправно жег летучек. Хлопки шли неровно, вразнобой, иногда по три подряд, и уже никто на базе их не слышал, как не слышат холодильник на кухне. – Я сам видел, там без вариантов, – говорил Хруст. – Химера ему так грудь распахала, что ребра наружу торчали. – У профессора была панацея, – упрямо повторила Полина. – Всего две ягоды. Он сказал это с усмешкой, и усмешка вышла нехорошая, но он ничего не мог с собой поделать: ему очень нужно было, чтобы шансов не было. Потому что если шанс был – значит, он его упустил, поскольку стоял в четырех шагах и просто смотрел. Полина помотала головой: – Этого хватило бы на сотню таких, как Сергей. Хруст недоверчиво хмыкнул. – Не веришь? – Она подняла на него глаза. – Думаешь, зачем вы здесь? Со всем своим стреляющим железом? – Ну как… – удивился Хруст. – Портал защищать. – Зачем? – В смысле – зачем? – Дим, я тебя спрашиваю: зачем? – сказала Полина очень ровно. – Не надо ничего защищать. Ни одна живая тварь не может отсюда попасть на Землю. Ни одна. Ни химера, ни летучка, ни червец. В портале дохнут даже микробы – там все дохнет, кроме нас. Люди проходят. Больше никто. Хруст открыл рот и закрыл. – А нам говорили… – Чушь собачью вам говорили, – сказала она. – И вот это все духоподъемное. Про вашу маму, вашу невесту, вашу сестру. – Полина перевела дух. – У нас тут одна цель, и вы ее каждый день охраняете, только вам про нее не рассказывают. Это панацея. Ну, еще исследования нового мира, конечно, куда без них. Но во-первых и в главных – панацея. Хлопнуло за стеной, коротко и весело. – Ее мало, – сказала Полина. – И она работает только здесь. У тебя зуб вырос? – Да. Хруст широко оскалился, показав полный рот ровных белых зубов без единого просвета. Полина удовлетворенно кивнула. Она не увидела, как он при этом смотрел мимо нее и видел черную воду и желтое пятно фонаря, и свою ладонь, а на ладони маленький белый зуб с коротким корешком. – На Земле он выпадет, – сказала Полина. – Почему? – Потому что, – сказала Полина. – Панацея работает только здесь. На Земле ее действие исчезает. Туберкулез возвращается через месяц. Четвертая стадия рака – через неделю. Чем серьезнее болезнь, тем быстрее она вернется. Панацея дает больным здоровье, но этот мир становится для них тюрьмой… И неважно, что тюрьма размером с планету. Чтобы это понять, надо быть заключенным. Она замолчала. – Полин, – сказал Хруст. – А зачем тогда стена? – Что? – Стена. – Он показал подбородком вдоль бетона, уходящего в темноту. – Если твари не могут пройти на Землю через портал, то и охранять его не от кого. Полина смотрела на него. – Значит, они лезут не к порталу, – сказал Хруст. – Значит, они лезут к нам. Хлопнуло. Один раз, потом сразу два. – Не знаю, – сказала Полина. – Мне пора. Прости, что загрузила тебя ненужным. – Не бери в голову, – отмахнулся он. – После ужина встретимся? – Нет, я не могу. Вечером в клубе собрание. И вообще… Пауза длилась и длилась. Хруст не собирался ее прерывать. – Дим, береги себя, – выдавила она наконец. – Пока. И ушла – быстро, легко, не оборачиваясь. Хруст остался стоять у теплой стены. Он думал не о панацее. Он думал о том, что Полина каждый раз приближается – и каждый раз ускользает от него, будто вспоминает что-то такое, что запрещает им быть вместе. * * * Хруст не пошел в казарму. Он пошел за Полиной. Он догнал ее уже у входа в лабораторный корпус, когда она открывала дверь ключ-картой. Увидев его, она вздрогнула, но не прогнала. И даже не удивилась. – Полина, постой. Я не хочу, чтобы мы расстались вот так. Она посмотрела на него устало и долго. Потом кивнула: – Заходи. Только тихо. Она провела его в лабораторию, через нее – в маленькую комнатку без окон, где пахло старыми бумагами. Среди стеллажей с папками стоял стол, на столе – потертый ноутбук. Рядом с ним лежали вещи: очки, зажигалка, блокнот с вырванными страницами. – Это все, что от него осталось, – прокомментировала Полина, садясь за стол. – Сергей всегда носил это с собой. Блокнот, зажигалку, очки. И ноутбук. – Зачем ты мне это показываешь? – Потому что если я не покажу это кому-нибудь, я сойду с ума, – сказала она. – И потому что ты должен знать. Она открыла ноутбук. Экран загорелся, и Хруст увидел, что на рабочем столе только одна папка: «СТАРЫЙ ГОРОД – НЕ ТРОГАТЬ». – Он говорил мне, что если с ним что-то случится, я должна открыть это, – сказала Полина. – Он считал, что это – единственный шанс на мир. И что его убьют, когда об этом узнают. – Кто? – Я не знаю. Она открыла файл. Это был дневник – беспорядочный, торопливый, без дат, как будто человек знал, что время уходит. Хруст наклонился к экрану. «Я видел фрески. Сегодня. Настоящие. Не рисунки – живые, выложенные из червецов. Когда я подошел к ним, они начали двигаться. Они показывали, как это было. Люди и химеры – вместе. Не в бою. В мире. Люди держали в руках красные ягоды, и химеры склонялись перед ними, как собаки перед хозяином. Я спросил проводника, что это значит. Он сказал: «До войны был мир. Мы научились общаться с ними. А потом пришли другие. С оружием». Я думал, панацея – это лекарство. Оказывается, это язык. Мы перестали понимать их, когда начали стрелять. А они перестали понимать нас. Мы должны восстановить язык. Красная панацея – это ключ». Хруст отодвинулся от экрана. – Красная панацея, – повторил он. – Это то, что искал Сергей? – Да, – кивнула Полина. – Он верил, что она существует. И что если он найдет ее, можно будет вернуться на Землю и при этом не потерять восстановленное здоровье. Но он не успел. Она открыла следующую запись. «Я экспериментировал с желтой панацеей. Помещал ее в разные среды. В агрессивной она распадается за три часа. В нейтральной держится до двадцати. А в среде с живыми клетками не распадается вообще. Она не лечит. Она соединяется с клетками, встраивается в них, как программа. Она передает им что-то – я не знаю что. Но клетки перестают стареть. Они ждут команды. Панацея – это мост. Это язык, на котором говорят химеры. Мы принимаем ее – и начинаем понимать их. А они начинают понимать нас. И тогда войны нет». Хруст поднял глаза на Полину. – Ты знала об этом? – Нет, – помотала она головой. – Сергей не успел меня посвятить во все это. Он только сказал: «Я нашел ответ. Ты увидишь». И погиб. Я не знаю, что он хотел сказать. Но я знаю, что теперь не могу молчать. Она открыла последнюю запись. «Я знаю, где есть красная панацея. Она в Старом Городе. В здании Института. Там сохранились фрески, и на них изображены люди с красными ягодами. Я не знаю, как их получить. Но я знаю, что они существуют. Завтра я лечу с профессором. Я скажу ему. Он должен знать. Если я не вернусь, а у меня плохое предчувствие, Полина, найди их. Найди красную панацею. Это единственный шанс для…» Хруст сидел, глядя на экран. Запись обрывалась на полуслове. Сергей не дописал, потому что не вернулся. – Почему ты не сказала Волкову? – спросил он. Полина усмехнулась – горько, без радости. – Потому что Волкову не нужен мир. Ему нужна панацея. Он продает ее на Земле за бешеные деньги. Если война закончится, он потеряет свой бизнес. Ему выгодно, чтобы мы воевали. – А химеры? – Они просто защищаются. Мы пришли в их мир, начали стрелять, собирать панацею. И они отвечают. Это замкнутый круг. Разорвать его может только тот, кто перестанет бояться. Полина закрыла ноутбук. – Теперь ты знаешь все, – сказала она. – Иди. Хруст встал, но не ушел. Он смотрел на Полину, на ее усталые глаза, на ее руки, лежащие на ноутбуке, и понимал, что она не просто делится с ним информацией. Она передает ему ответственность. Хруст вышел из лабораторного корпуса в ночь. За стеной все так же хлопали выстрелы. * * * Музыку из клуба было слышно уже от казармы – струнный квартет исполнял что-то бодрое, аккуратное и совершенно неуместное, и исполнял, если честно, не очень умело. Позже Хруст узнал, что это играли лаборанты из третьего сектора: инструменты выписали по служебной заявке как реактивы. В Москве вокруг такого заведения было бы тесно от машин. Здесь машин не было – от коттеджного квартала сюда пешком минуты четыре, а функции телохранителей исполняли контрактники, стоявшие у входа с автоматами и очень старательными лицами. Хруст помедлил у дверей и толкнул створку. Ого. Внутри был паркет. Это было первое, что он увидел, и почему-то именно паркет ударил по воображению сильнее всего: темный, наборный, натертый до блеска. Кто-то привез сюда паркет. Кто-то вез его в вагоне под землей и укладывал, и натирал. Дальше был свет, духи, смокинги, вечерние платья и гул голосов. Женщин было мало, и все они были с той особенной прямой спиной, какая бывает у женщин, которые знают, что их мало. Все слушали человека, стоявшего у макета базы. Хруст протиснулся ближе. В задних рядах не слушали вовсе – там ели и разговаривали, – а ему было любопытно. Мужчина с голосом, от которого у женщин слабели колени. Он говорил, сопровождая речь движениями указки: – Защитный периметр перенесем вот сюда. – Указка обвела макет широкой петлей, вобрав в нее вдвое больше места, чем занимала база. – Здесь увеличим квартал коттеджей для гостей. Здесь будет вторая посадочная площадка, здесь – служебная зона, она будет огорожена живой изгородью. Голос у него был глубокий, теплый, с бархатной подкладкой. Хруст стоял и слушал, и ему было хорошо – ровно так, как бывает хорошо от чужого уверенного голоса, когда сам устал. – Но сначала, – сказал мужчина, – нам предстоит очистить от живности всю долину. Указка легла на макет и поехала вниз, за край, туда, где макет кончался. – В ближайшее время мы именно этим и займемся. Работы много, так что стоит хорошенько подкрепиться! Он повел рукой в сторону столов, и зал засмеялся, и стало ясно, что шутка удалась. Хруст не смеялся. Он смотрел на макет и думал очень простое. Сегодня утром их посадили в вертолет и три часа везли над лесом. Потом они три часа стояли в оцеплении, пока двое ученых ползали по обрыву с картой и собирали в пробирку желтые капли. Это была не наука. Это был осмотр участка. Сергей Кузьмин, двадцать шесть лет, погиб при выезде на объект. Осмотр состоялся. – Заблудился, боец? – ласково поинтересовались сзади. Блин. Кочура. В отглаженном френче без погон, гладко выбритый, с бокалом, из которого он явно не пил. Хруст замер. Он очень хорошо понимал, сколько проблем может доставить ему непосредственный командир. Из толпы возникла Полина. – Павел Владимирович, все в порядке, – сказала она. – Он со мной. Ухватив Хруста за руку, она потащила его за собой. Хруст не знал, что сказать. Такой Полину он никогда не видел: платье, туфли… И лицо, тронутое рукой профессионального визажиста так, что она казалась чуть старше, чуть красивее и намного недоступнее. – Если бы я знал, что у вас тут маскарад, – буркнул он, – надел бы противогаз. – Ты что тут вообще делаешь? – А ты? Она бросила на него сердитый взгляд. – Куда ты меня тащишь? – спросил Хруст. – А ты как думаешь? – И потащила его дальше, прямо к макету, где мужчина с серебром в волосах уже закончил говорить и принимал поздравления. Увидев Полину, он отстранил кого-то из гостей и теперь ждал, когда она подойдет. – Андрей Петрович, это мой друг Дима Хрустов. Я рассказывала. – Рад знакомству, – тепло сказал Волков. Он протянул Хрусту руку. Они обменялись рукопожатием. Ладонь у Волкова была сухая, прохладная и очень твердая. А потом он посмотрел на Хруста в упор. Глаза у него сузились и стали двумя колючими льдинками. Хруста повело. Это длилось долю секунды, но за эту долю он успел ощутить всё сразу: как в голову без спроса залезли рукой, по локоть, спокойно и деловито пошевелили там, что-то нащупали и вынули руку. Ощущение было не новое. Оно было знакомое до тошноты. Мокрый бетон. Запах горячей резины. Лампа на тяжелом шнуре. В затылке дернуло болью, коротко и остро, и все пропало. – Павел Владимирович, – говорил тем временем Волков, оборачиваясь к Кочуре, – как бы нам сделать так, чтобы и дисциплину не развалить, и боец отдохнул? Кочура поднял на Хруста тяжелый взгляд. – Думаю, в порядке исключения мы можем позволить бойцу бокал вина. – Мы можем позволить бойцу пару бокалов, – подхватил Волков, – и сколько угодно закусок. – Спасибо! – расцвела Полина. Она снова потащила Хруста за собой, теперь уже прочь от макета. А он затылком чувствовал взгляд – цепкий, пристальный, физически ощутимый, – и никак не мог поймать мысль, которая только что была и уже ушла. «Я тоже люблю быть первым». Откуда это? Кто это сказал? Хруст потряс головой. * * * Стол был длинный. Хруст шел вдоль него с тарелкой и разглядывал. Серебряные корытца со льдом, и в них черная икра – не ложечками, а горками. Осетрина, нарезанная так тонко, что сквозь нее просвечивал узор блюда. Хамон на подставке, целой ногой. Сыры с плесенью и без. Виноград без косточек. Какие-то фрукты, названия которых он вообще не знал. – По какому поводу вся эта роскошь? – спросил он. – База будет расширяться, – пояснила Полина. – Андрей нашел инвесторов. – Начальник базы для тебя просто Андрей? – Вообще-то дядя Андрей! – поправилась Полина. – Он старый друг моих родителей и знает меня с пеленок. – Она сунула ему в руки тарелку. – Ты пока нагребай, я на пару минут отойду. – Эй! – сказал он ей вслед. Она обернулась. Хруст жестами изобразил восторг – и от платья, и от нее самой, – потом сделал вид, что падает в обморок. – Очень круто, – сообщил он, вернувшись из умозрительного обморока, и показал большой палец. Полина польщенно хмыкнула и ушла. Хруст остался у стола и продолжил свою арифметику. Портал открывается раз в полгода. Все, что здесь есть, приехало на поезде из четырех разномастных вагонов. Он помнил этот поезд. Он помнил второй вагон – пустой вагон-платформу с петлями под крепежные ремни и темными пятнами на настиле. Значит, вот оно. Икру, паркет, скрипки и ногу черной иберийской свиньи везли на той платформе. А их, полторы сотни мужиков с баулами, – в первом вагоне того же состава. Одним рейсом. По одной накладной. Он поймал себя на том, что стоит и держит тарелку, а рука с ложкой висит над корытцем со льдом. Неподалеку громко спорили. – Скоро тут будет тесно от покойников, которым хватило денег на панацею! – вещал профессор Звягинцев. – На каталках будут привозить! Из частных медицинских центров! Господи, да кому я все это рассказываю?! Он был очень пьян. Не празднично, а тяжело, всерьез, как напиваются в одиночку и с горя. Собеседником его был Бергер – тот самый белобородый старик, похожий на Халка Хогана, в смокинге, сидевшем на нем так, будто вот-вот лопнет. – Лично я ничего себе не покупал, – негромко откликнулся Бергер. – Они подкатили к моей дочери, когда я уже покрылся трупными пятнами. Теперь вот жду, когда вслед за несметными деньгами Волков захочет мою бессмертную душу. Хруст остановился рядом и принялся сосредоточенно ковырять мясо на общем блюде. Есть ему уже не хотелось. Ему хотелось слушать. Звягинцев взял с подноса рюмку. Жидкость в ней была прозрачная, но чуть маслянистая – не водка. Хруст за свою жизнь успел повидать и граппу, и писко, и кашасу и знал, что все прозрачные крепкие штуки, предназначенные для того, чтобы нарезаться, а не для вкуса, примерно одинаковы. Может, это была текила. Может, еще что. Профессор выдохнул и опрокинул рюмку. Пожевал губами. Закусывать не стал и тут же взял вторую. – Волков не дьявол, – сообщил он, тяжело ворочая языком. – Не дьявол, нет. Он бухгалтер. Но при дьяволе. – Он подумал и повторил, довольный формулировкой: – Бухгалтер при дьяволе. Да. Сколько стоит ваша жизнь? Восемь нулей? Десять? Двенадцать? – Я не считал, – сказал Бергер. – А ваша первая любовь? Сколько нулей? Не знаете! А Волков знает. Он все посчитал. Платите щедро – он продлит индульгенцию, и можете со вкусом грешить дальше… Вторая рюмка ушла следом за первой. Он поморщился от спиртового вкуса и опять не закусил. – Вы закусывайте, – посоветовал Бергер. – Очень вредно не закусывать. – Это меня не убьет, – сказал Звягинцев. – А если вдруг начнет убивать, для меня найдется капля панацеи. – Он помолчал. – Нанограмм. – Он показал пальцами что-то невероятно маленькое. – Один нанограмм за счет фирмы, и я снова смогу работать. И пить. Мне положено. – Он попытался вилкой наколоть кусок рыбы, но не смог и положил вилку на стол. – Черт. Руки, понимаете. Не держат. – Он попробовал показать, как не держат руки, и чуть не смахнул со стола блюдо. – А Сереже нанограмм положен не был. Не по-ло-жен. Он обнаружил рядом Хруста и обрадовался ему, как обрадовался бы кому угодно. – И тебе, боец, не положен, если что! Ты тоже накладные расходы. Мы все тут – добавка к себестоимости. В точности по Карлу Марксу. – Хорошо, что не по Кларе Цеткин и Розе Люксембург, – проговорил Бергер, ухмыляясь. – Было бы совсем грустно. Звягинцев живо повернулся к нему. – А вот ты – нет. Ты не добавка! Ты – святое. Ты – покупатель. – Я заметил, – сказал Бергер. – Это наша новая религия. – Звягинцев объяснял теперь Хрусту, доверительно и настойчиво. – Покупатель. Покупатель всегда прав – если есть деньги, конечно. Он умный. Красивый. Смелый. Его любят, пока он может заплатить. А не сможет – его распнут. Верно? В назидание. Обязательно в назидание. Потому что неплатежеспособность в нашей новой парадигме – первейший из грехов. Смертный из смертных. В руках у него оказалась еще одна рюмка. Хруст не заметил когда. – У Сережи была идея фикс, – сказал профессор. – Старый Город. – Как интересно, – сказал Хруст. – Сережа хотел найти там ответы на все вопросы! На все, понимаете? Молодые – они максималисты, они верят, что так бывает… – Он сделал широкий неопределенный жест, пытаясь при этом удержать равновесие. – А потом они или погибают… или становятся такими, как мы. Еще одна рюмка. Эта была уже совсем лишняя. – Я мог его спасти, – проговорил Звягинцев с тихим отчаянием, от которого у Хруста похолодело в животе. – Я мог. Его спасение было у меня в руке. Он посмотрел на стол, взял десертный нож и принялся пристально разглядывать. – К черту все, – выдохнул он. – «Повреждения, несовместимые с жизнью» – вот что обо мне напишут. Никакая панацея не поможет. Пропади она пропадом. Он потянулся за следующей рюмкой, опрокинул ее и повалился набок. Хруст еле успел его подхватить. Бергер спокойно вынул у профессора из пальцев нож и брезгливо бросил на стол – не как опасную вещь, а как грязную. Сквозь толпу протолкалась злая Полина. – Ну что вы тут начудили без меня?! – Его нужно увести, – сказал Хруст. – И уложить. – Тебя туда не пустят. – Она уже собралась вся, мгновенно, и была не здесь и не с ним. – Мы сами. Она ловко поднырнула под руку обмякшего профессора, подставив плечо вместо Хруста. – Ты пока хоть поешь нормально. И они с Бергером повели Звягинцева к выходу – старик держал его почти на весу, легко, одной рукой. Хруст остался стоять с тарелкой и бокалом в руках. * * * Он все-таки поел. Сначала попробовал икру, потому что раньше пробовал ее один раз в жизни, на свадьбе двоюродной сестры, и там она была из маленькой баночки и никому не хватило. Потом взял еще. Потом положил на тарелку осетрины и хамона. Ни то, ни другое ему не понравилось. Кусочки хамона были слишком тонкими. Чтобы нормально почувствовать вкус и пожевать, их нужно было брать по десятку за раз. Неудобно как-то. А осетрина оказалась вовсе безвкусной. Но потом он нашел огромных целиком запеченных индюшек, взял себе целую ногу, и жизнь наладилась. Было очень вкусно. Он стоял, ел и чувствовал, как в нем поднимается что-то теплое, благодарное и мутное, и как ему начинает нравиться этот зал, и паркет, и музыка, и то, что его сюда пустили. Это неправильно. Хруст перестал жевать. Он поставил тарелку на подоконник и вдруг очень отчетливо услышал сквозь музыку то, чего никто здесь не слышал. Хлопки. Ровные, вразнобой, иногда по три-четыре подряд. За стенами, в темноте, периметр продолжал жечь летучек. Всю ночь, каждую ночь. Кто-то сейчас стоял там, на вышке, и кто-то шел в наряде, и кто-то из наряда завтра не вернется, потому что здесь так бывает. Он поднял голову и через весь зал встретился глазами с Волковым. Начальник базы стоял в кругу гостей, слушал кого-то, кивал – и смотрел прямо на Хруста. Не мельком. Он смотрел так, будто занимался этим уже некоторое время. Поймав его взгляд, Волков чуть приподнял бокал. И улыбнулся. Улыбка была теплая, дружеская, все понимающая – улыбка человека, который рад, что мальчику наконец хорошо. В затылке у Хруста снова дернуло, и на секунду он ощутил под ладонями руль, которого не держал, и запах кожи и нагретого пластика, и услышал – не ушами, а как слышат сквозь сон: «Наслаждайся жизнью по полной. Главное, чтобы потом было что вспомнить». Он моргнул. Зал. Паркет. Музыка. Волков уже отвернулся и что-то говорил кому-то, смеясь, и смех у него был мягкий и бархатистый. Будь здесь свободные женщины, они бы сами укладывались в штабеля. Хруст пошел к выходу на террасу, и его слегка шатало, хотя он выпил всего один бокал. На террасе было темно и тепло. Горел фонарь, и вокруг него плотным облаком вилась мошкара. Хруст постоял, задрав голову, глядя, как она кружит. Мошкара сбивалась в жгут, растягивалась в полотнище и опадала воронкой. Глава 7 Хруст задумчиво сидел на террасе и смотрел на освещенные двумя лунами горы. Здесь, в полном уединении, было гораздо спокойнее. Никто не цеплялся. На террасу вышел с бокалом в руке Волков. Он был нетрезв, бабочка распущена. Хруст попытался вскочить – субординацию никто не отменял. – Сиди! – отмахнулся Волков. Он остановился прямо перед Хрустом и принялся молча его разглядывать. Чувствуя неловкость, Хруст кивнул на тарелку: – Вкусно. Выражение лица Волкова не изменилось. – Давно Полину знаешь? – негромко спросил он. – Два года вместе учились, – сказал Хруст. Волков с пониманием кивнул, отпил из бокала. Он даже бокал держал аристократично, за тоненькую ножку – наверное, так и надо пить вино, чтобы тепло руки его не грело, его же сразу подают определенной температуры, чаще всего охлажденным… Волкову сейчас на температуру явно было плевать, как и на многое другое. Просто держал, как привык. – Я не против старых друзей, – проговорил он, – но предупреждаю сразу. Если ты ее… – Я не собираюсь… – поспешно сказал Хруст. Андрей оборвал его энергичным жестом, выставив перед собой ладонь. Продолжил, четко разделяя слова: – Если. Ты. Ее. Тронешь. Хоть пальцем. Я. Тебя. Сотру. Их глаза встретились. Прищурившись, Волков внимательно смотрел в лицо Хруста, пытаясь понять, усвоил ли парень то, что он ему сказал. А еще он щурился так в автомастерской. И расслабился, лишь снова усевшись за руль своего родстера. – Димон, наслаждайся жизнью по полной! – крикнул он тогда через приоткрытое окошко. – Главное – чтобы потом было что вспомнить! – И громко рассмеялся. Вспомнить. Вот откуда он его знал. Или это было не «тогда», а еще только будет?.. * * * Хруст резко вскинулся на постели, просыпаясь. Спустил ноги с кровати, вышел на веранду, зябко передергиваясь, уселся на ступеньки. Поднял голову. В небе висела полная луна. Одна, не две. – Волков… – задумчиво пробормотал Хруст. На следующий день, приехав на работу, он первым делом принялся искать счет-фактуру, которую выписал Волкову за диагностику машины. Перерыл папки, пошарил под столом, заглянул на все полки вдоль стен, где выстроились рабочие инструменты и емкости со всякими автомобильными жидкостями. Естественно, счет нашелся на столе – после несчастного случая с Хрустом никто даже не удосужился убрать со стола лишние бумаги. Хруст достал мобильник, выбрал из последних звонков нужный номер, нажал кнопку дозвона. – Чилим, привет… – сказал он. – Лучше всех, спасибо, но никто почему-то не завидует… Ага. Слушай, можешь пробить одного человечка по фамилии и номеру машины? Не вопрос. Мы заплатим золотом, как обещал Черный Абдулла таможеннику Верещагину… Отлично. Чилим сделает все, что в его силах. * * * Волков Волков сидел в полутьме пультовой и смотрел на экраны. Мониторы показывали базу со всех сторон: стена, плац, казармы, научный корпус. Везде было тихо. Только прожекторы методично обшаривали лес, и где-то далеко, за стеной, хлопали выстрелы. Волков откинулся в кресле. Ему было пятьдесят три. Он был богат, здоров, умен. Он был начальником базы, на которую тратились очень серьезные деньги. И он был один. На столе перед ним стоял телефон – старый, дисковый. Он смотрел на него уже полчаса. Звонить не хотелось. Но надо было. Трубку взяли после третьего гудка. Голос был женский, с легкой хрипотцой, как у людей, которые много курят, хотя Волков знал, что она не курит. Это был просто голос человека, который не высыпается. – Андрей? – спросила бывшая жена. – Ты почему так поздно? Что-то случилось? – Нет, Настя, все в порядке. – Волков старался говорить ровно, однако голос все равно дрогнул. – Как ты? – Нормально. Света опять капризничала. Не хотела есть, плакала до полуночи. Я думала, температура, но нет. Просто характер. Волков закрыл глаза. Он представил дочь – Свету. Пять лет, светлые волосы, большие глаза, которые смотрели на мир с таким доверием, что у него каждый раз разрывалось сердце. Она родилась здоровой. Это было чудо. А потом, в три года, ей поставили диагноз: лейкоз, агрессивная форма. Два года химиотерапии, пересадка костного мозга, ремиссия – и снова рецидив. – Передай ей привет, – попросил он. – Скажи, что папа скоро вернется. – Андрей, – голос Насти стал тише, напряженнее, – ты же знаешь, что говорят врачи. Если в ближайшие полгода не будет прорыва – у нас нет времени. – Я знаю, – сказал Волков. – Ты обещал, что найдешь лекарство. Ты обещал, что она будет жить. – Я найду, – подтвердил он. – Инвесторы дали деньги на расширение. Через три месяца будет новая экспедиция. Мы получим достаточно панацеи, чтобы покрыть все ее потребности. – Панацея, – повторила Настя. – Ты говоришь так, будто это витамины. Но она же работает только там, в вашем… в этом мире. Как только Света вернется на Землю, эффект пропадает. – Мы ищем варианты, – солгал Волков. – Есть исследования. Очень перспективные. Мы уже близки к прорыву. Настя молчала. Долго. Потом спросила тихо, без упрека, с привычной усталостью: – Ты сам-то в это веришь? Волков не ответил. – Андрей, – сказала она. – Она умирает. Я не могу смотреть на это. Она спрашивает про тебя каждую ночь. Она говорит: «Папа придет и сделает так, что я не буду болеть». А я не знаю, что ей ответить. – Скажи ей, что папа придет, – произнес Волков. – И что она не будет болеть. Это правда. Ну послушай! В крайнем случае, я привезу ее сюда! Но это тоже было неправдой. Как и всё, что он сегодня говорил. Надым-9 Свете был противопоказан. Ее сердечко начинало отказывать, едва она пересекала портал. И никакая панацея не помогала. Один случай на миллион. Это было его проклятием. – Ладно, Андрей, – вздохнула бывшая жена на другом конце провода. – Я позвоню, если что-то изменится. – Береги ее, Настя. – Я всегда ее берегу. В ухе зашипело, потом смолкло. Волков положил трубку и долго сидел неподвижно, глядя на экраны. Он вспомнил, как впервые увидел Свету – крошечную, красную, с кулачками, сжатыми так, будто она уже знала, что мир не будет к ней добрым. Как держал ее на руках и чувствовал: он готов отдать что угодно, лишь бы она была счастлива. А потом она заболела. И он понял, что готов отдать больше. Не просто деньги. Не просто время. Он готов отдать других. Волков подошел к стене, где висела карта базы. Красным маркером были обведены квадраты, где водились химеры. Синим – места сбора панацеи. Зеленым – маршруты вертолетов. Он знал, что делает. Он знал, что бойцы гибнут. Он знал, что химеры атакуют, потому что он расширяет базу, вытесняя их из леса. Он знал, что каждая капля панацеи сто́ит жизни кого-то из солдат. Но он смотрел на фотографию на столе – улыбающаяся Света в больничной палате. И он понимал, что не остановится. – Я не дьявол, – сказал он. – Я просто… отец. Он не знал, кто слушает его. Может быть, никто. Может быть, стены. Может быть, химеры, которые умели слышать всё. И на мгновение ему показалось, что в динамике, на самой границе слышимости, раздался шепот. Не угроза. Не приказ. Просто голос, который что-то говорил – очень тихо, очень далеко. Волков прислушался. Шепот исчез. Он снова остался в пультовой, один на один с фотографией дочери. * * * Возле КПП Хруст, Банзай, Чилим и Джаба устанавливали на пикап огнемет. Заслышав приближающийся гул, Чилим поднял голову, провожая взглядом звено вертолетов, за которыми тянулись оранжевые шлейфы распыляемого химиката. – Скоро здесь не останется ничего живого, всё потравят, – задумчиво сказал Чилим. – Ты сильно расстроишься? – откликнулся Хруст. – Я – нет. – Нам проще убить, чем понять то, что на нас не похоже… – проговорил Чилим. – Да ты философ! – поразился Банзай. – Эта… мать Тереза! – Чего это «мать»? – обиделся Чилим. – Ну… отцы… они умнее, – попытался объяснить Банзай. – А пенделя? Чилим не успел осуществить угрозу. К воротам подкатил квадроцикл. За рулем сидел незнакомый лаборант, а позади него пристроилась Полина. – Проходной двор, а не КПП! – пробурчал Хруст. – Далеко собрались? – поинтересовался он, подбежав к квадроциклу. Полина промолчала. Лаборант сунул Хрусту пропуск. Как и всякий научник на этой базе, он старался не замечать военных. – Так я не понял… – Хруст вдвое сложил пропуск и сделал вид, что собирается положить его в карман. Научнику все же пришлось открыть рот: – За червецами. С вашим руководством все согласовано. Хруст снова принялся разглядывать пропуск. – Лаборант Зосимов, лаборант Никитина… – Он поднял голову. – Не, ребят, так не пойдет. Вы в курсе сегодняшнего приказа двадцать пять дробь два? – Что за приказ? – напрягся лаборант. – Без охраны покидать территорию базы строго запрещено. Полина картинно закатила глаза. – И что нам делать? – растерялся лаборант. – Лично вам, лаборант Зосимов, – сказал Хруст, – придется покинуть транспортное средство. Лаборант бросил вопросительный взгляд на Полину. Та безразлично пожала плечами. * * * Лесные поляны и прогалины летели под колеса квадроцикла. Управлял квадроциклом Хруст, Полина сидела сзади. Это путешествие он сегодня честно отвоевал. Оставалась сущая мелочь – Волков. Хруст резко добавил газу, Полина обхватила его за талию. – Не гони так! – прокричала она. – Не могу! – ответил он. – Опасно, могут атаковать хищные организмы! Ответить достаточно веско и сурово, как подобает бывалому армейскому ветерану, он не смог из-за широкой блаженной улыбки, которую был не в состоянии стереть с лица, как ни пытался. Все-таки он немного сбросил скорость, однако Полина рук с его талии не убрала, и дурацкая улыбка на его лице стала еще шире. Большую колонию белых червецов они нашли у подножия поросшего огромными деревьями холма. Полина собирала страшненькую живность лопаткой в контейнер, а Хруст, отойдя на несколько метров, внимательно мониторил окрестности, чтобы никто не ударил им в спину. – Мне тут сказку рассказали про красную панацею, – сказал Хруст, глядя в небо. – Оказывается, это очень популярная тема. – Что за сказка? – спросила Полина. – Местный солдатский фольклор. Сказка про то, как один боец нашел не желтую, а красную панацею и догадался, что она не теряет своих свойств даже на Земле. – И что с ним стало? – Никто не знает. Это сказка без концовки. «Пришел старшина и посадил бойца на гауптвахту» – армейские сказки всегда кончаются одинаково. – Слышишь? – Полина подняла голову и прислушалась. Хруст тоже прислушался. Лес вокруг наполнился шорохом, листья на деревьях трепетали без ветра, и вдруг стало понятно, что это не листья, а множество сидящих на ветвях летучек. Они внезапно разом сорвались с ветвей и начали формироваться в огромную стаю… – Уходим! – заорал Хруст. * * * Квадроцикл летел между деревьями, Полина больше не просила ехать помедленнее. А над лесом плавно закручивалась гигантской спиралью мурмурация из крылатых хищных тварей. Было предельно ясно, что теперь скорость жизненно важна. Хруст выжимал из квадроцикла всё, что тот мог дать. Но этого было мало. Неожиданно квадроцикл зацепился колесом за корень, подпрыгнул и завалился набок. Хруст и Полина кувырком полетели на идеально ровную подстилку из хвои. Хруст тут же вскочил и бросился к Полине – Нормально, – ответила Полина, приподнимаясь на локтях, и тут же выкрикнула: – Сзади! Хруст с разворота выстрелил из подствольника в пикировавшую на них химеру, та немедленно рассыпалась на множество летучек, которые брызнули в стороны и тут же снова собрались в стаю, из которой опять начала формироваться химера. За секунду перевернув тяжелый квадроцикл на колеса – откуда только взялись силы! – Хруст рванул его за ручку, попытавшись выжать сцепление. Мотор буркнул что-то неразборчивое, в недрах механизма жалобно провернулись какие-то шестерни, но все же падение оказалось слишком жестким даже для неприхотливой военной техники. Хруст еще пару раз попытался оживить двигатель, прежде чем убедился, что это бессмысленно, и гаркнул: – Бежим!!! Отчаянно петляя между деревьев, Хруст с Полиной неслись по лесу. А над ними плавно закручивалась мурмурация. Убежать от этого полупрозрачного чудовища было нереально, Хруст это отлично понимал. Скорость у него была никак не ниже вертолетной. Но человек – такое животное, которое бьется за свою жизнь до самого конца, даже когда уже не осталось никаких шансов, даже если больше не на что надеяться. «Пасть» гигантской стаи опускалась к земле, словно хобот чудовища. На конце хобота формировалось сразу несколько химер. Дальнейшее сопротивление было бессмысленным, но от этого Хруст испытывал только яростное остервенение. Ему хотелось в бешенстве броситься навстречу химерам, рвать их руками, зубами, разбрасывая во все стороны отравленные куски, лишь бы уберечь любимую, лишь бы спасти ее от неминуемой судьбы. Как это круто получается у супергероев: вытянул руки – и выстрелил во врага пылающей струей огня! Хорошо быть супергероем… Хруст бросил безнадежный взгляд через плечо и убедился, что первые небольшие химеры уже проникли под крону леса. Скоро они опустятся на людей и вопьются в лакомую плоть. Однако он был готов дорого продать свою жизнь и забрать с собой на тот свет достаточно инопланетных тварей. Вот только вряд ли это причинит им заметный ущерб: они плодятся гораздо быстрее, чем успеваешь выжать спусковой крючок… Неожиданно откуда-то справа по химерам ударила струя огня – совсем как в видении Хруста про супергероев. Из-за деревьев с ревом вывалил грузовой пикап. За рулем сидел Банзай, а в кузове – Джаба и Чилим с огнеметами. – Такси заказывали? – осведомился Банзай, с визгом шин осадив машину прямо перед Полиной и Хрустом. Несколько мгновений спустя он уже лихорадочно выкручивал баранку, на скорости бросая пикап то влево, то вправо. Все остальные тряслись в кузове. Машина стремительно уходила от мурмурации, которая перестала хоботом клониться к земле и начала огромной чернильной кляксой расползаться в безоблачном небе. – Какого черта вас туда понесло? – проорал Чилим, перекрикивая рев двигателя. – За червецами! – крикнула Полина. – А вот как вы там оказались? – Стреляли… – флегматично ответил Джаба. Все с облегчением заржали. Смертельная опасность отступила, так что можно было немного перевести дух. Под молодецкое ржание пикап несся к базе, подминая кусты и распугивая мелкую живность. * * * В тот же день, ближе к вечеру, Хруст и Джаба кружили по рингу в рукопашном спарринге. Несмотря на благополучное избавление от смертельной опасности, поддержание физической формы никто не отменял. Хруст был в шлеме и боксерских перчатках, у Джабы на руках были спортивные «лапы» для отработки ударов. На двух других рингах в спортзале тоже занимались: на одном тайским боксом, на другом рукопашкой. Контрактники предпочитали держать себя в тонусе. Глядя за спину Хруста, Джаба озабоченно сказал: – Похоже, по твою душу… – После чего безо всякого перехода бодро и громко провозгласил: – А теперь «двоечку»! И уклон. Работаем, страус, работаем! Еще раз «двоечку»… – Он покосился на входную дверь. – Стоп! Хруст обернулся и увидел, что к ним приближаются начальник базы Волков и Карл, оба в спортивной форме. Никто больше не обратил на них внимания: здесь погоны не считались: в спортзале, как в бане, все были равны. – Разомнемся? – нейтрально, даже дружелюбно поинтересовался Волков. – Было бы желание, – настороженно отозвался Хруст. Карл быстро застегнул Волкову перчатки, проверил капу. Во все времена дуэлянтам были нужны надежные секунданты. – Шлем не хотите надеть? – вежливо подал голос Джаба. – Защита – это для слабаков, – хмыкнул Волков. И повернулся к Хрусту за подтверждением: – Или как? Под изучающим взглядом Волкова Хруст неторопливо снял шлем и бросил его запаниковавшему Джабе, который сразу понял: Хруста взяли на «слабо» и будут убивать. Они вышли на ринг, Хруст встал перед Волковым по стойке смирно и с легким поклоном произнес: «Осс!» Волков хмыкнул, но ничего не сказал. – Ладно тебе со своими японскими церемониями, – сварливо проговорил Карл из-за пределов ринга, – не в палате лордов. Хруст бросил на него быстрый взгляд искоса, и в ту же секунду Волков взорвался, начав атаку. Хруст едва успел уклониться от одного удара, а на следующий выставить блок. Не достигнув результата первым натиском, Волков стал действовать осторожнее. Хлесткими ударами он принялся прощупывать оборону. Не то чтобы Хруст начал нервничать, но отметил про себя, что противник – хорошо подготовленный рукопашный боец. Хруст был моложе и азартнее, Волков старше и опытнее, так что силы в принципе уравнивались. В какой-то момент Хруст пошел в рискованную атаку, которая заставила Волкова уйти в глухую защиту. Похоже, ему крепко досталось. Противника своего он явно недооценил, решив, что Хруст – обычный солдат, изучавший боевые искусства на уровне армейской рукопашки. А так думать нельзя, это самонадеянное негативное мышление. Парень, который на гражданке ходил заниматься в клуб ветеранов военных конфликтов, мог очень больно ужалить. К столу с гонгом, за которым сидели Джаба и Чилим, то и дело поглядывая на секундомер, решительно подошел Карл. Он взял со стола деревянный молоточек и ударил в гонг, гул которого раскатился над рингом. – Еще десять секунд! – возмутился Джаба. – У тебя отстают, – нагло ответил Карл. Хруст упал на табуретку в углу ринга, и Джаба тут же бросился к нему с полотенцем вытирать пот. – Не подпускай его, не переходи в клинч, держи дистанцию! – убежденно заговорил он. – Пусть выдохнется! – Я его сейчас сделаю, – сказал Хруст. – Ни в коем случае! – забеспокоился Джаба. – Не лезь на рожон! Это седой лис! Он выбирает момент для контратаки! Он тебя уроет! – Посмотрим… Чилим ударил в гонг, и бойцы снова заняли свои места. Хруст попытался с ходу достать Волкова, но его атака разбилась о хладнокровную умелую оборону. Видимо, после необдуманной бешеной тактики в первом раунде начальник базы пришел в себя и прикрутил эмоции. Теперь он расчетливо и умело атаковал, и Хруст, ошарашенный его напором, оказался на полу. Волков позволил ему встать, даже руку подал. Впрочем, тут же зажал в клинче. – Я тебя предупреждал? – яростно прорычал он прямо в лицо Хрусту. – Предупреждал или нет?! Теперь не взыщи! Наступив Хрусту на ногу так, что тот не мог отступить, он свирепо наносил ему тяжкие удары по корпусу, сбивая дыхание. Наконец отступил, но только для того, чтобы нанести сокрушительный удар ногой. Потерявший ориентацию Хруст опрокинулся навзничь. Прозвучал гонг. Джаба что-то торопливо прошептал на ухо Чилиму, тот подскочил и быстро вышел из зала. Хруст с трудом поднялся на ноги и, покачиваясь, направился в свой угол. – Я, блин, тебе что говорил? – осведомился Джаба и принялся обмахивать Хруста полотенцем. – Доигрался? Доволен? – Доволен, – упрямо произнес Хруст. – Капу проверь, по-моему, он мне ее расколол. Третий раунд Хруст начал с яростной атаки и сбил Волкова с ног. – Давай, Димыч! – пронзительно закричал Джаба. – Дави! Волков выставил блок, не в силах держать шквал мощных ударов, и начал заваливаться, увлекая за собой противника. Схватка перешла в партер, но тут Волков был гораздо тяжелее, сильнее и опытнее. Одну руку Хруста он поймал на болевой прием, а вторую придавил спиной так, что Хруст не мог похлопать ею об пол, чтобы сдаться. – Сейчас я сломаю тебе руку, – тяжело дыша, произнес Волков. – А если еще раз увижу около Полины, сломаю шею. Понял меня? Хруст только мычал от боли. – Не слышу, – прошипел Волков. – Ты понял? – Да какого хрена! – возмутился Джаба. Он схватил с табуретки полотенце и собрался бросить его на ринг, но Карл со спины перехватил полотенце, вырвал его из рук у оторопевшего Джабы и скомкал. – Они сами разберутся, – заявил он. Двери спортзала распахнулись – это были запыхавшиеся Полина и Чилим. – Андрей! – закричала Полина. – Не надо! Волков сразу отпустил Хруста, вскочил на ноги и с улыбкой сделал Полине ручкой – все нормально, просто разминаемся. Затем повернулся к Хрусту, который с трудом встал и стоял в стойке, слегка покачиваясь. – Встал? Это хорошо, – сказал Волков. – Бой-то никто не прекращал. Это тебе для памяти… – Он коротко оглянулся на Полину, увидел, что она отвлеклась на Джабу, который горячо ей что-то втолковывал, и молниеносным жестким ударом отправил Хруста на пол. Чилим отчаянно заколотил молоточком по гонгу. * * * После душа Хруст с полотенцем на бедрах и пластырем в руке задумчиво разглядывал в зеркало рассеченную бровь. – Дим, ты тут? – раздался голос Полины, которая осторожно заглянула в мужскую душевую. Хруст повернулся к ней с перекошенной улыбкой. – Очень больно? Хруст пожал плечами: – Голова – это кость. Там болеть нечему. – Да ну тебя. – Полина поежилась. – Андрей как с цепи сорвался. Не понимаю, что на него нашло… – Ничего особенного, обычные мужские заморочки, – объяснил Хруст. – Он тебя просто ревнует. Полина забрала у Хруста пластырь, аккуратно заклеила ему бровь. Все-таки у женщин это в крови – умело ухаживать за ранеными. – Не болтай ерунды, – сказала она. Ее близость подействовала на Хруста сильнее, чем удар в челюсть. Он ладонями обхватил ее лицо, жадно поцеловал, ощущая тепло ее тела и упругость губ. Полина ответила на поцелуй так, будто только этого и ждала. Глава 8 Хруст сидел в такси Банзая и смотрел через дорогу на забор. За забором, где-то в глубине участка, виднелась кровля кирпичного дома. Подошел Банзай с двумя стаканчиками кофе, один протянул Хрусту через открытое окно. – Спасибо, – сказал Хруст. Банзай был, как всегда, полон энергии. – Я с мужиками перетер, – сообщил он, усаживаясь за руль. – Говорят, этот тип живет с какой-то телкой. Ну, как всякий нормальный мужик. – Понял, спасибо, – процедил Хруст, чувствуя, как противно засосало под ложечкой. – Служу Отечеству, – ответил Банзай. Они ждали недолго. К высокому кирпичному забору, окружавшему дом на другой стороне улицы, подкатила машина модного леденцового цвета в стиле «кэнди», нарочито женская, вызывающая. Из машины вышла Полина. Хруст узнал ее мгновенно – по спине, по пластике, по тому, как она открывала багажник. Он выбежал из такси. Полина доставала пакеты из багажника – много пакетов из дорогого магазина. Захлопнула крышку и лицом к лицу столкнулась с подошедшим сбоку Хрустом. – Полина! – негромко сказал он. Она посмотрела на него с доброжелательным недоумением. Рядом, за стеной, у нее были охранники, камеры, весь этот аппарат, которым богатые окружают себя, как панцирем. – Полина, это же я! – Димка? – узнала она, помедлив. – Хрустик?! Об-балдеть! – Она засмеялась. Смех был настоящий, удивленный, радостный. – Ты откуда взялся?! – Да так… – неопределенно сказал Хруст. Из массивных кованых ворот вышел охранник. – Полина Андреевна, все в порядке? – Да-да! Все хорошо! – сказала она. – Возьмите, пожалуйста. Охранник забрал пакеты и скрылся в доме. – В толпе я бы тебя не узнала, – призналась Полина. – Ты возмужал… – А ты не изменилась! – выпалил Хруст. – Ни капельки. – Да ладно! – отмахнулась она. – Я только что из экспедиции. За год совсем одичала! Представляешь, торчит посреди океана сопка Дунькин Пуп, а на ней… – Остров называется Симушир, – прервал Хруст. Полина замерла. – Откуда ты знаешь? – растерялась она. – Это дом Андрея Волкова? Она отступила к калитке. – Хрустик, это какой-то прикол? Пранк? Ты вообще как сюда попал?.. – Искал тебя. – Зачем? Он собрался ответить зачем, но понял, что не может. Не здесь, не на улице, не перед домом Волкова. – Полин, ты совсем ничего не помнишь? – спросил он. – Надым-9, химеры, панацея… Ее лицо изменилось. На нем появился страх. – Дим, я не понимаю, что происходит, – сказала она, ее голос дрогнул. – Давай как-нибудь попозже созвонимся, попьем кофе… Полина скрылась за калиткой, и та грохнула за ее спиной. Хруст потянул ручку – заперто. – Полина! – отчаянно взревел он. И вдруг начал декламировать: – Еще не раз вы вспомните меня И весь мой мир, волнующий и странный… [1] Калитка распахнулась. Вышел охранник с шокером и холодно сказал: – А ну свалил отсюда! * * * Через приоткрытое окно дома Полина слышала, как Хруст что-то объясняет охраннику, тот качает головой, и Хруст потерянно уходит. Полина отошла от окна, декламируя вполголоса: – Но каждый раз вы склонитесь без сил И скажете: «Я вспоминать не смею…» Она взяла мобильник, набрала номер. – Андрей, привет… – сказала она в трубку. * * * – Кто сказал, что в тебе восемьдесят? – просипел Банзай, подсаживая Хруста. – В тебе все восемьдесят пять… Хруст подтянулся и закинул ногу на верхнюю площадку кирпичного забора. Забор был старый, покрытый мхом и лишайниками, как если бы природа медленно съедала его, пытаясь стереть память о том, что здесь когда-то была граница, защита, стена. Но битого стекла и острых ржавых пик тут не было. – Давай там без фанатизма, – прошептал снизу Банзай. – Ладно. Хруст скрылся по другую сторону забора. Банзай вздохнул и отправился в машину – ждать. Занятие, которое он не любил еще больше, чем догонять. * * * Хруст крался по двору, перетекая от дерева к дереву. Как вор, подумал он и тотчас себе возразил: он не вор. Он тот, кто пришел вернуть украденное у него. Украденную память, украденное время, украденную жизнь. Хруст прислонился к дереву, старому, корявому, как будто оно тоже видело слишком много страданий и теперь просто стоит молча, доживая свой век. Впереди за лужайкой – сирень, еще что-то вьющееся, все то, что должно быть красиво, но выглядит как тюрьма, сделанная из цветов. Хруст перевел дыхание и двумя бесшумными прыжками преодолел полянку. А вот и стена дома. Внутрь дома Хруст проник через открытое окно прачечной. Вышел в коридор, огляделся и на цыпочках, прижимаясь к стене, стал подниматься по ступеням широкой лестницы на второй этаж. Туда, откуда доносилась негромкая музыка. Хруст остановился перед дверью, бесшумно приоткрыл ее и замер, увидев стоящую перед зеркалом Полину в свадебном платье. Слова вырвались сами по себе: – Ты выходишь замуж?! Полина испуганно вскрикнула. – Димка? Хрустик? Ты… что ты тут делаешь? – Я за тобой. – В смысле?! Вопрос повис в воздухе, как петля. – Ты не помнишь? База, химеры, панацея… Ну! Ты должна помнить! Хруст шагнул к Полине. Она опасливо отступила, как если бы он был не человеком, а чудовищем, вышедшим из забытого кошмара. – Димка, какого черта?! Не подходи! Или я буду кричать! – Я просто хочу, чтобы ты вспомнила! – Ладно. Я поняла, – очень легко согласилась Полина, – Что ты хочешь, чтобы я вспомнила? Она произнесла эти слова, как актриса, которая учила роль, но забыла, зачем эта роль нужна. – Все, что было! С тобой и со мной. Надым-9, две луны, панацея… Он произносил слова, как если бы это были магические формулы, которые вернут ей память. Как если бы любви было достаточно, чтобы разбить стены, которые воздвигли в ее голове. – Может, ты дашь мне одеться? – Что? – не понял Хруст и спохватился. – Да-да, конечно, извини… Он отвернулся, прислушиваясь, как она торопливо одевается, как шелестит платье, как ее дыхание становится ровнее, как она ищет слова, чтобы что-то сказать. – Ты где-то здесь живешь, да? – Вопрос, чтобы заполнить молчание. Вопрос, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией. – Нет. Я на даче, помнишь? Ее голос сразу изменился. В нем появляется узнавание, память, тень того, что было. – Конечно. Как там Надежда Ивановна? – Мама умерла. – Прости, я не знала. Слушай, Дим, у тебя как с финансами? Денег дать? Я могу. – Да при чем тут деньги! – взорвался Хруст. – Все-все-все! Я поняла. Деньги ни при чем. А что при чем? Хруст повернулся. Лицо Полины – маска. Красивая, но маска. Кажется, она действительно его боялась. – Полина, не говори так, я не сумасшедший. Нам всем что-то сделали с памятью. Волков должен быть в курсе. Это же его дом? Ты за него собралась замуж? Слова прозвучали отчаянно, будто крик. – Откуда ты знаешь Волкова? – Он там главный. На базе. Ты совсем ничего не помнишь? Он закрыл глаза, сделал вдох и негромко продекламировал: – Еще не раз вы вспомните меня И весь мой мир, волнующий и странный… – Да-да, я помню эти стихи, – пробормотала Полина, глядя куда-то за спину Хруста. Хруст попытался обернуться, но не успел. Удар – и он повалился на пол. Последнее, что он услышал, – голос Полины, кричащий его имя. * * * Банзай взял последнюю печеньку, когда из приоткрывшихся ворот появились Карл и охранник. Они выволокли Хруста и затолкнули его в подъехавший джип. – Твою мать! – шепотом выругался Банзай. Он сунул в рот печеньку, завел мотор и поехал за ними. Джип свернул в промзону между Кантемировской и Каширской. Район был заброшенный – советские фабрики разрушались, их место занимали новые застройки, но кое-что еще сохранилось. Грязные бетонные заборы, полуразрушенные здания, глубокие котлованы. Идеальное место, чтобы избавиться от ставшего ненужным человека. Джип припарковался возле заброшенного фабричного корпуса. Банзай приткнулся в сторонке и подождал, потом осторожно подошел к зданию. * * * Карл деловито вязал петлю из куска провода, который выудил из мусорной кучи в углу корпуса. Хруст висел на арматурине, пристегнутый пластиковыми наручниками. Голос у Карла был ровный, почти дружелюбный: – Боец ты неплохой, но проблемный. Сказано было: не лезь к научникам, научники для нас табу… – Я помню, Карл, – хрипло ответил Хруст. – Вот это и есть проблема. Помнить должны только те, кому положено. Ты к ним не относишься. Карл бросил провод с петлей водителю джипа. Тот поймал его и перекинул через потолочную балку. – Убийство тебе с рук не сойдет, – сказал Хруст. – Да брось. Кому придет в голову заниматься суицидом мутного типа с ПТСР? Карл взял Хруста за волосы, поднял его голову и посмотрел в глаза. Потом без замаха сильно ударил в живот. Хруст задохнулся, попытался скорчиться. Карл и водитель сняли его с арматурины и потащили к петле. Хруст мычал от боли. – Ничего, потерпи, – приговаривал Карл. – Скоро все кончится. Хруст скосил глаза и увидел, как через дыру в перекрытии мягко спрыгнул Банзай с монтировкой в руке. Хруст резко подогнул ноги, а затем толкнул Карла в бок. От неожиданности тот отпустил пленника, оступился и сел на задницу. В следующий удар Хруст вложил все силы, что у него еще оставались, – вмазал двумя кулаками снизу вверх в челюсть водителю. Банзай тоже не терял времени. В несколько беззвучных шагов он подкрался, монтировка описала дугу, и только что вставший Карл снова упал с залитым кровью лицом. Водитель выхватил пистолет, однако Банзай выбил его, сломав парню запястье одним движением. Так же легко он сломал ему шею. – Вроде всё, – сказал Банзай и присвистнул, глядя на свисающую петлю. – Ты разозлил серьезных ребят. – Это Карл. С ним у меня терки еще с Надыма-9, – с трудом выговорил Хруст. Банзай какое-то время молчал. – Ладно, – сказал он наконец. – Пошли отсюда. * * * На даче Хруста они сидели в полумраке с банками пива. В темноте шумела река, звезды еще не загорелись. – Вот так я его и отбил у уродов, которые собирались его вздернуть, – завершил рассказ Банзай, сделал паузу, а потом медленно, серьезно добавил: – Ладно. Допустим, все это правда. Мы действительно были на этом чертовом Надыме. Я, ты, Чилим, Джаба. Другая планета, все дела. Допустим, нам стерли память. – Между прочим, грамотное решение, – сказал Джаба. – Никому не расскажешь. – Но вот я не понимаю, – продолжал Банзай, – кому и что ты хочешь теперь доказать? Хруст долго молчал. – У меня забрали Полину, – наконец выдавил он, – и я хочу ее вернуть. Вот и все. А вы… – Он встал из-за стола. – Я думал, вы мне поможете. Извините, ошибся. – Бро, сядь! – рявкнул Джаба. – Мы по-любому за тебя. Но я не понимаю, что теперь делать! – Я тоже, – пожал плечами Чилим. – Кстати, у нас гости. Все замолчали. Через ворота вошла Полина. Ее светлый силуэт казался в темноте нереальным – белое платье и сливающиеся с сумерками загорелые ноги. Она будто плыла над дорожкой. Полина медленно поднялась на террасу, нашла глазами Хруста и теперь смотрела только на него. – Хрустик, прости. Ты был прав про Надым. Чилим шумно вздохнул. – Я залезла в ноутбук Андрея, – продолжала Полина. – Там файлы про Надым-9. Про базу, про портал, про все. Я была там. – Она глубоко вздохнула. – Но я ничего не помню. – Вспомним вместе, – сказал Хруст. – Главное, ты пришла. – Если вы там были – значит, мы тоже, – раздумчиво произнес Чилим. – И что теперь? – ощетинился Джаба. – Занимать очередь за медалью? – Нет, конечно, – хмыкнул Банзай. – Бабки по контракту мы получили. Это все, что нам причитается. – Это была другая планета! – возмутился Чилим. – Другой мир… – У тебя мало проблем в этом мире? – поинтересовался Банзай. – Козе понятно, что мы перешли дорогу очень серьезным людям. – Волков сейчас перевернет весь город, чтобы нас найти, – сказал Хруст. – Нам нужно срочно залечь на дно. – Легко сказать, – пробурчал Банзай. – Москва – город маленький. А для тех, кто прячется, вообще с овчинку. – Это всего на три дня, – сказала Полина. – Почему на три? – спросил Чилим. – Потому что через три дня Волков вернется на базу, а портал закроется на полгода. На террасе наступила тишина. В темноте шумела река. А где-то далеко был город с миллионами людей, которые ничего не знали ни про Надым-9, ни про химер, ни про панацею. Впереди были три дня до закрытия портала. А потом – что? Никто этого не знал. Здесь и далее строки из стихотворения Николая Гумилева «Еще не раз вы вспомните меня» (1917). Глава 9 – Разрешите? – Хруст заглянул в палатку. – Входи. Кочура сидел за столом, листая бумаги. Хруст вошел и остановился перед столом, перебирая в памяти, в чем он опять провинился. Получалось, что ни в чем особенном. В палатке было душно. Вентилятор на снарядном ящике гонял горячий воздух от стены к стене и обратно, шевелил уголки бумаг. Пахло брезентом, машинным маслом и остывшим чаем. Кочура медленно поднял голову. – Довыеживался? Вентилятор дошел до края, щелкнул и пошел в обратную сторону. – В смысле? – Без смысла. – Не понял. – Короче, с тобой разорвали контракт. Хруст застыл. За брезентом кто-то протащил по бетону ящик. Звук был отвратительный. В дальнем конце базы завели дизель, схватился он кое-как, только с третьего раза. – Почему? Кочура отложил бумаги. Подровнял края стопки ладонью, хотя ровнять было незачем. – Скажи спасибо своей подруге. Это она похлопотала. Он бросил на стол конверт. Конверт проехал по столешнице и остановился у самого края. – Тут твои документы. На сборы полчаса. Удачи тебе, боец. Хруст не двинулся. – Я ничего не подписывал. – А тебе и не надо ничего подписывать. – Я не поеду. Кочура вздохнул. – Поедешь. – У меня контракт до весны. – У тебя был контракт до весны. Теперь его нет. Надо читать текст мелким шрифтом. Вентилятор развернулся и подул Кочуре в лицо. Тот прищурился, с наслаждением ловя поток. – Ты вот что пойми, боец. Я тебя не выгоняю. Мне бумагу принесли – я ее подписал. Не подписал бы – принесли бы другую, с другой фамилией. Догадываешься чьей? – Чьей? – Моей. Короче, иди. Не тяни время. Хруст взял конверт. Тот был теплый. Он повернулся и вышел, не сказав ни слова. Кочура смотрел на полог, пока тот не перестал качаться. Потом придвинул стопку бумаг и начал перебирать ее заново, с самого верха. * * * Научный корпус стоял на другом конце базы, за плацем и складами. Хруст пошел быстро, потом еще быстрее. Конверт мешал, он сунул его за пазуху и побежал. На балюстраде второго этажа стоял Звягинцев и смотрел за стену, где над лесом витала муть. – Где Полина? – крикнул Хруст снизу. Звягинцев повернулся не сразу. Сначала снял очки, подышал на стекло, протер краем халата и снова надел. – И вам здравствуйте. – Где Полина?! Звягинцев закрыл глаза. Открыл. – Полагаю, уже наслаждается полетом… Конца фразы Хруст уже не слышал. * * * Он бежал через плац, и плац оказался длиннее, чем все прошлые разы. Мимо курилки. Мимо строя, который куда-то вели; строй разорвался и сомкнулся у него за спиной. Мимо бойца с ведром; боец отшатнулся, вода выплеснулась ему на берцы, он крикнул вслед что-то очень емкое про Хруста и весь его род. За ангарами открылась вертолетная площадка. Вертолет стоял на оборотах. Винты уже сорвались в сплошной круг, воздух под ними сделался плотным, песок пошел от машины кругами. Хруст побежал по песку, пригнувшись, прикрывая глаза рукой. Песок бил в лицо, в шею, набивался за воротник. У борта стояли двое в шлемах. Один выставил руку. – Какого черта? – Приказали с вами! Хруст сунул им под нос конверт. В конверте лежал приказ об увольнении, и про вертолет там не было ни строчки. Боец глянул на печать. Потом на Хруста. Потом через плечо, в салон. Он решал одну секунду. Потом убрал руку и подсадил Хруста под локоть. – Давай! * * * В салоне пахло маслом, потом и гидравликой. Хруст протиснулся между ремнями, ящиками и чужими коленями. Кто-то убрал ногу. Кто-то не убрал, и он перешагнул. А на другую, слишком наглую, наступил в воспитательных целях. Кто-то коротко взвыл. Полина сидела в дальнем углу. Руки на коленях, ладонь в ладони. Она смотрела в иллюминатор. Он сел напротив. Она подняла глаза. Он молчал. Она тоже молчала. Двигатель взвыл, пол пошел вверх, и в животе стало пусто. В иллюминаторе качнулся плац, потом ангары, потом лес. Полина отвернулась к стеклу. * * * На даче утро было серое, без чудес. С крыши капало на жестяной карниз, и капли считали секунды вразнобой. Хруст отодвинул стул, Полина села. Двигалась она медленно, будто под водой. – Тут ничего не изменилось… – сказала она. В ее голосе не было ни радости, ни удивления. Хруст открыл холодильник. Закрыл. Снова открыл. – Так, масло, сыр… Хочешь яичницу? Я быстро. – Нет, спасибо, я только кофе. Дим, да садись уже. От тебя в глазах рябит. Он сел. Тут же встал. – Сливки! Ты кофе со сливками? Полина покачала головой. Он остался стоять посреди кухни. На столе были чашки, хлеб, масло, банка варенья. Все это он выставил сам полчаса назад и теперь не знал, что с этим делать. – Черт! Я должен что-то говорить, но не знаю что. Тупо выгляжу, да? Полина долго молчала. Она держала кружку двумя руками и грела о нее пальцы, хотя на кухне было тепло. – Дим, я помню, как мы с тобой приезжали на эту дачу… – Слова выходили медленно, как сквозь вату. – А потом ты куда-то пропал. И больше мы не виделись. Это… не так? Хруст взял ее руку. – Нет. Это совсем не так. Она не отняла руку и не сжала в ответ. За окном ветер тронул яблоню, и по карнизу простучали первые капли дождя. – А что так? – спросила Полина. – Ты работала на базе. Я служил на базе. – На какой базе, Дим? Хруст встал, подошел к окну и стал смотреть на яблоню. – Помнишь, ты вчера сказала: тут ничего не изменилось. Ты это как заметила? Полина не ответила. – Ты сюда четыре года не приезжала, – сказал он. – А сказала так, будто вышла вчера. Капли стучали по карнизу и шли все реже. Потом перестали совсем. – Мне мало воздуха, – сказала Полина. * * * Вертолет шел над ущельем. Внизу тянулись желтые скалы с прослойками красной глины. В глубоких расщелинах медленно колыхался туман. Справа над лесом клубилась огромная мурмурация. Она висела низко над землей и, казалось, дышала. – Рой на три часа! Шуганем? – предложил второй пилот. – Не вопрос. Вертолет заложил вираж. Под крыльями висели четыре ракеты, похожие на огурцы. Две из них ушли с дымным следом. Ракеты вошли в мурмурацию и вспухли огненными шарами. Мурмурацию разорвало и раскидало по ущелью бесформенными клочьями. На мгновение это была победа. Потом клочья пошли обратно. Они стягивались, находили друг друга, уплотнялись. Мурмурация собралась, подышала и начала менять очертания. Ее края отвердели. Пилот смотрел во все глаза. Он помнил правило и сосчитал до трех. На «четыре» он не отвел глаз. Сердце пошло в такт с пульсацией за стеклом. Навстречу летел вертолет. Откуда он взялся?! Он шел встречным курсом и не собирался отклоняться. Второй пилот успел сказать только одно слово: – Блин! А потом чужой вертолет начал стрелять. Фюзеляж задрожал. Разорванные пулями пилоты повисли на окровавленных ремнях. * * * Вертолет трясло так, что стучали зубы. Хруста выбросило из кресла. Он прополз по кренящемуся полу, нашел на Полине замок привязного ремня и ударил по нему ладонью. Ремень расстегнулся. Полина обмякла, и они упали вместе. Вокруг кричали и матерились. Скрежетало железо. В пробоинах свистел воздух. Лежа на полу, Хруст ударом ноги распахнул люк. Внизу блеснула вода. Он подтянул Полину к проему, обхватил ее обеими руками и вывалился наружу. * * * В озеро они упали вместе – поднялись два столба брызг и осели. Вертолет ушел за гору. Там взметнулся столб огня, потом донесся взрыв, и к небу потянулся столб жирного дыма. * * * Вода была холодная и соленая, на вкус как кровь. Хруст вынырнул. Легкие горели. Он огляделся, но видел только блики на воде. – Поля! Полина! Она отозвалась хрипло и испуганно: – Я тут! Хруст поплыл на голос. Берцы тянули вниз, он сбросил один и не стал возиться со вторым. Он доплыл, взял Полину под мышки и потащил к берегу, работая одной рукой. Они выбрались на камни и легли. Обоих трясло. – Ты как? – спросил Хруст, хотя видел, что она цела. – Что произошло? – Нас подбили. – Кто?! Хруст пожал плечами: – Кто-то. Полина села и стала выжимать волосы. Потом посмотрела на дым за холмом. – Думаешь, еще кто-то выжил? Он не ответил. Она подождала и озвучила свои сомнения по-другому: – Там было двенадцать человек. – Четырнадцать. Ты не посчитала пилотов. Полина замолчала. Хруст поднялся, стянул второй берц и вылил из него воду. Подумал, держа его в руке, а потом забросил подальше. Затем взялся за автомат, оттянул затвор. Из затворной щели выпал кусок грязи. Отстегнул магазин – там уже вовсю копошились червецы. Беззвучно чертыхнулся. На чистой воде Хруст прополоскал автомат. Достал новый магазин, снял с него презервативы, присоединил. Передернул затвор и посмотрел на столб дыма, поднимающийся над деревьями. – Оружие есть? Полина достала из кармана пистолет в пластиковом пакете. Хруст вытащил его, проверил обойму, передернул затвор и поставил на предохранитель. Снова положил в пакет и вернул Полине. – Держи наготове, – посоветовал Хруст. – Просто снимаешь с предохранителя и жмешь на курок. – Он встал. – Нужно идти. – Куда? – Туда, где нас будут искать. Они поднялись и пошли вдоль болота. Что-то чавкало и булькало. Неторопливо всплыла и исчезла в трясине чешуйчатая спина какой-то твари. Земля под ногами дышала жаром, и это было хорошо: одежда начала сохнуть прямо на них. Глава 10 Зря они сюда пришли. От вертолета и команды остались только дымящиеся обломки и фрагменты тел. – Господи… Они все погибли! – простонала Полина. Хруст пожал плечами. Это было понятно с самого начала. Жуткий вой раздался неподалеку. Это были гиены – еще одни хищные твари, в которых могли складываться червецы, только, к счастью, бескрылые. Одна принялась терзать человеческие останки, которые были разбросаны вокруг дымящегося вертолета. Другая, подняв голову, в упор посмотрела на Полину. – Ди-им… – Замри, – велел Хруст. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, передвинулся к Полине и заслонил ее собой. – А теперь отходи. Медленно. Полина немедленно отступила. Оскалившись, гиена сделала шаг вперед. Хруст поднял автомат и выжал спусковой крючок… Ничего не произошло. То ли автомат заклинило, то ли червецы нашли способ добраться до боеприпасов. – Твою ж мать… – проговорил Хруст, глядя прямо в глаза подкрадывающемуся зверю. Теперь их с Полиной уже ничто не могло спасти. Неожиданно над лесом послышался нарастающий рев, и готовая атаковать гиена вдруг замерла, а затем одним прыжком скрылась в зарослях. Вторая, разочарованно рыкнув, последовала за ней. А скоро из-за холма появился вертолет. – Вертолет! – закричала Полина. – Наши! Она выбежала на открытое место, замахала руками, как крыльями раненой птицы, – древний жест жертвы, которая верит, что спасение придет с небес. – Мы здесь! Мы здесь! Вертолет развернулся в воздухе, и на его борту блеснули цифры 05. И это было неправильно. Хруст посмотрел на обломки того, что осталось от их вертолета. На хвостовом оперении – те же цифры 05. Так не бывает. Та же машина. Или ее близнец, рожденный в параллельной истории, где спасение – это западня, а помощь – предательство. – Поля, нет!!! Хруст бросился к Полине, схватил ее за руку. – Бежим! Вертолет опустил нос – движение медленное, почти театральное, как если бы пилот понимал, что совершает сцену из античной трагедии. Его пулеметы озарились вспышками – короткими и острыми, как удары молнии. Пули взбили фонтанчики земли там, где только что была Полина. * * * Хруст и Полина бежали, петляя, через камни и кусты, как зайцы, которые знают, что лиса быстрее, но продолжают верить в чудо. Вертолет преследовал их с той же неотвратимостью, с какой Судьба преследует человека, который попытался ей солгать. Обогнал. Развернулся. Снова лег на боевой курс. Взрывы раздавались с разных сторон – впереди, позади, слева. Земля дрожала, как живое существо, которое понимает, что его режут заживо. Хруст подхватывал Полину, когда она спотыкалась. Его рука держала ее, поскольку это единственное, что остается человеку в конце жизни: держать за руку другого человека. После очередного близкого взрыва земля провалилась под их ногами, и вот уже они с криком полетели куда-то, отчаянно вцепившись друг в друга. Они упали в воду. Вынырнули, задыхаясь, жадно ловя воздух. Бурный поток понес их среди скал. Хруст потерял Полину, но снова поймал и держал крепко, как только мог, поскольку отпустить значило признать, что победила Судьба. * * * Дача. Веранда. Дождь. Полина зябко куталась в плед, как в саван, он пах дождем и чем-то еще – запахом того мира, из которого они вышли, как люди выходят из рек забвения. В ладонях она держала кружку чая, который уже остыл. Ее голос звучал как голос человека, который уже дал Сфинксу свой вариант разгадки и теперь понимает, что ответ был неправильным. – Я, кажется, знаю, что произошло с нашей памятью, – сказала Полина. – Андрей по образованию нейропсихолог. Он рассказывал, что кандидатская у него была про ложную память. А тема докторской вообще закрыта. – Так он спец по зачистке мозгов? – Лучший. * * * Поздно вечером врач-психиатр, покручивая на пальце автомобильный брелок, брел вдоль окружающего клинику обшарпанного забора к своей машине. День сегодня получился нервный, работы оказалось выше крыши, пришлось засидеться допоздна. Весь врачебный персонал, кроме дежурного, уже давно разъехался, так что одинокий «китаец» доктора остался на парковке в гордом одиночестве. Психиатр подошел к машине, уже за несколько шагов пискнул брелоком, разблокируя дверцы, уселся за руль, устало массируя переносицу. Снова заблокировать двери он не успел. Воспользовавшись мгновенной паузой, из тени у забора материализовался Хруст в темных очках и бейсболке. Быстро открыл переднюю дверцу и уселся на пассажирское сиденье. – Вы кто? – оторопел врач. – Что вам нужно?! Хруст неторопливо снял очки. Он не собирался прятать лицо от психиатра – этот маскарад был предназначен исключительно для камер наружного наблюдения на всякий непредвиденный случай. – Мне нужна ваша помощь, – сказал он. – Я тебя помню, – прищурился психиатр. – Ты был у меня на приеме. – Да, – ответил Хруст. – Но теперь проблема у меня гораздо серьезнее. * * * Полина откинулась на подушку, глаза открыты. Психиатр держал ручку перед ее лицом и водил ею из стороны в сторону. Его голос был однообразным и монотонным, как метроном. – …тепло распространяется от пальцев вверх по руке. Вы в полной безопасности и совершенно спокойны… * * * Банзай и Джаба молча играли в «камень-ножницы-бумага». Раз. Два. Три. Это был их способ медитировать и говорить друг другу: я понимаю тебя без слов, потому что слова давно потеряли смысл. Банзай кивнул в сторону Хруста, который, волнуясь, бродил по берегу. Его шаги были нервными, как шаги животного в клетке, которое понимает, что стены не побеждаются движением. Джаба качнул головой: не лезь. * * * Психиатр говорил, и его голос проникал сквозь слои сознания Полины, как горячее шило через лед. – …перед вами стена, но вы ее не боитесь. Потому что она не настоящая. Это фикция, мираж, обман зрения. Вы идете прямо на стену и не встречаете преграды. Вы проходите ее насквозь. Полина прошла сквозь стену, и ее сознание разбилось на осколки, как зеркало. В каждом осколке – другая жизнь, другой мир, другая Полина. – Вы ее прошли. Вы на другой стороне. Что вы видите? Где вы? Раздался голос Полины, слабый, доносящийся издалека: – На берегу реки… * * * Горел костер. Полина развешивала одежду для сушки на деревянных распорках. Хруст перебирал то, что у них осталось. Аптечка, нож, упаковки воды – негусто. – Где твой пистолет? Полина виновато пожала плечами. Виновато. Как если бы она потеряла не оружие, а часть себя. Хруст вздохнул и наконец спросил то, что давно хотел спросить: – Кочура сказал, что со мной разорвали контракт с твоей подачи. Почему ты решила от меня избавиться? – Ты классно целуешься. – Не понял. Это причина? – Я забыла, как мне это нравится. Хруст попытался понять и не смог. – И что? – И все. Дим, мы не должны быть вместе. Это неправильно. Ты как-то жил без меня, вот и живи дальше! Ты должен вернуться на Землю, жениться, завести кучу детей и быть счастливым! – Классная картина. Мне нравится. Но без тебя ничего этого не будет. – Этого не будет со мной! – Да почему?! Он сломал веточку, бросил в огонь. Веточка ярко вспыхнула и сразу погасла. И тогда раздается вой. – Кто это?! – испугалась Полина. – Какая разница… Хруст выбрал из кучи валежника две палки покрепче, одну протянул Полине. – Зачем это? – Любое животное боится шума, – объяснил Хруст и принялся орать во все горло: – Часовой обязан охранять и оборонять караульное помещение, не допускать к нему никого! – повернулся к Полине. – Ну! Давай! Полина перевела дух и неожиданно громко закричала: – Еще не раз вы вспомните меня И весь мой мир, волнующий и странный… Вой раздался снова. Но громче звериного воя над лесом звучали два голоса: – Еще не раз вы вспомните меня И весь мой мир, волнующий и странный, Нелепый мир из песен и огня, Но меж других единый необманный… Но каждый раз вы склонитесь без сил И скажете: «Я вспоминать не смею. Ведь мир иной меня обворожил Простой и грубой прелестью своею». Ниже двух лун, но выше леса звучали стихи. Два человека кричали в ночь о том, что они помнят друг друга, хотя мир пытается это запретить. Кричали, что они живы, хотя Судьба уже написала их некролог. * * * Психиатр вышел на крыльцо. На его лице отпечаталась усталость, сквозь которую проступало облегчение – работа сделана. Торопливо подошел Хруст. – Ну что? – Кто-то поставил вашей подруге мощный комбинированный блок. Слова медицины, которая совершила акт магии. – Что это значит? – Ее память похожа на слоеный пирог. Первый слой – это ложные воспоминания о каком-то острове… – Симушир. – Да, кажется, так она его называла. И воспоминания о каком-то мужчине, который старше ее и которого она якобы любит. – Любит? – Я сказал «якобы любит». Слово «якобы» – маленькое, но весит тонну. Якобы-любовь. Якобы-память. Якобы-жизнь. – Следующий слой – это фантазии про другую планету. Фантазии. Волшебные сказки про две луны и химер, про панацею, которая может спасти, про любовь, которая может выжить даже на краю света. Фантазии, которые опаснее взрывов, потому что живут в сердце. – Понятно, – протянул Хруст. – Сейчас она спит. И пусть спит, пока сама не проснется. – Да, конечно. Что она будет помнить, когда проснется? – Сложно сказать. Одного сеанса мало. Но следующий я бы провел не раньше чем через неделю. В ее положении нельзя подвергать мозг слишком большой нагрузке. Положение. Слово, которое несет в себе целый мир. – В смысле? В каком положении? Психиатр сделал паузу. Его очки блеснули в свете луны. – А вы не знали? Она беременна. Слово повисло в воздухе, как вердикт Судьбы, которая решила, что история не закончится, потому что жизнь не может закончиться, пока есть жизнь. Хруст стоял и слушал, как в его сердце происходит то, что происходит, когда Судьба меняет скрипт: кажется, что ты выжил не просто так. * * * На холм они поднимались медленно, как если бы ноги весили по тонне. Вид открывался постепенно – сначала вершины скал, потом склоны, потом равнина внизу, которая выглядела как поле боя в миниатюре. – Зачем ты вообще полетела искать Старую Базу? – спросил Хруст. Вопрос звучал как обвинение, но это была просто попытка разговаривать. Только разговаривать, не думать. – Сергей был уверен, что там можно найти красную панацею. Полина смотрела на горизонт. В ее глазах появилось что-то, чего он раньше не замечал. Память? Или что-то, чего она никогда не помнила, но всегда знала? – У тебя с ним… что-то было? – С Сергеем? Нет, конечно! – А с Волковым? Она обернулась, готовая взорваться: – Ты с ума сошел?! Он друг моих родителей, а меня знает с пеленок. – Она осеклась, как будто сама услышала абсурдность своих слов. Ее руки сжались в кулаки. – Какого черта я перед тобой оправдываюсь?! Она быстрым шагом ушла вперед. Хруст двинулся следом, и между ними снова было расстояние. Снова дыра. Полина поднялась на вершину холма и замерла. – Дим, скорей! Хруст взлетел на холм. – Что? – Смотри. Внизу затерянным городом из фильма про конец света раскинулась Старая База. Бетонные здания, полусгнившие конструкции, остатки советской научной мощи, которая когда-то была грезами о будущем, а стала обломками прошлого. Над базой висели две луны. Они отражались в чудом сохранившихся оконных стеклах, как глаза, которые разглядывают всех, кто приближается. – Ты это искала? Полина кивнула. * * * Они спустились с холма и пошли сквозь заросли причудливых деревьев, которые казались живыми и одновременно мертвыми, как все на Надыме. Когда-то здесь был лес. Сейчас это был памятник лесу. – Портал нашли еще при Советском Союзе, – рассказывала Полина. – И построили тут научный городок. Но потом в стране все пошло кувырком, и тут тоже. Они подошли к зданию, на котором под крышей было выложено красными кирпичами: «ЦЕЛЬ НАУКИ – СЧАСТЬЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА». Рядом с дверью сохранилась табличка: «Академия наук СССР. Научно-исследовательский институт биологии и биохимии». Табличка треснула наискосок. * * * Внутри были сумерки. Воздух в коридорах стоял неподвижно, как если бы время здесь остановилось не день назад, а столетия. Они шли, и их шаги звучали глухо и тяжело. Лаборатории. Ржавое оборудование, покрытое толстым слоем пыли. На столах – давно засохшие остатки каких-то опытов. На полках – склянки с неизвестными жидкостями, выпавшими в осадок, как если бы вся химия разуверилась в себе и сдалась. – Похоже, Сергей ошибался, тут все сгнило… – сказала Полина, но в ее голосе не было уверенности. В ее голосе была надежда, которую она старалась не спугнуть. Хруст прислушался. Где-то вдалеке что-то гудело, что-то все еще работало. – Слышишь? Гудит, будто вентиляция. Он свернул за угол и замер. Впереди был свет. Не солнечный. Холодный, яркий, невозможный. Электрический свет в здании, про которое все давно забыли. А оно все еще живет. – Там кто-то есть. Они пошли на свет осторожно, как в засаду. Как если бы свет был ловушкой. * * * Коридор заканчивался прозрачной стеной. Закаленное стекло, за которым была другая реальность. Вычислительный центр 80-х годов прошлого века. Стерильная чистота, контрастирующая с разрухой снаружи. Шкафы ЭВМ высотой в рост человека. На панелях перемигивались ряды светодиодов – зеленые, желтые, красные. Огромные магнитофоны с бобинами магнитной ленты медленно вращались, как будто записывали последние слова мира. Большие мониторы с маленькими экранами, принтеры, которые упорно выплевывали ленты бумаги с перфорацией по краям. Из-за стекла доносился ровный гул вентиляции. Это звучало как дыхание какого-то огромного животного, которое вот-вот проснется. – Оно все работает… – прошептала Полина. В ее шепоте были ужас и восхищение одновременно. Они шли вдоль прозрачной стены. Следующее помещение – научная библиотека. Стеллажи с книгами, которые никто больше не читал. Столы, на которых стояли лампы и горели, как свечки на могиле. Кое-где лежали раскрытые книги и научные журналы – Scientific American, Science Review, Вестник Академии наук СССР – некрологи научной мысли. – Люди будто только что ушли… – прошептала Полина. И вдруг ойкнула. В соседнем помещении за прозрачной стеной за столами сидели люди. Живые. В белых халатах. Они сидели за мониторами и приборами. Их руки двигались, печатали, перекладывали что-то с места на место. В переплетении сосудов и трубок что-то булькало и переливалось. Жизнь. Или ее подделка. Хруст дернул ручку двери. Не открывается. Контур двери был просто обозначен. Хруст ладонью постучал по стеклу. – Эй! Эй, вы там! – Прекрати! Люди никак не реагировали. А потом все пришло в движение. Хруст почувствовал, как по спине у него поползли мурашки. Полина схватила его за руку и крепко сжала. Фигуры людей начали осыпаться, обнажались черепа, скелеты, позвоночники. Одежда падала со скелетов, как кожа, сброшенная змеей, и тоже рассыпалась. Компьютеры разрушались – обнажалось проржавевшее железо, позеленевшая медь, коричневые печатные платы, которые выглядели как внутренности, вырванные из трупа. И вообще все вокруг с тихим, жутким шорохом начало осыпаться, точно песочное, но вместо песчинок – мириады живых шелестящих червецов. Они двигались единым организмом, заполняя все пространство. Хруст схватил Полину за руку. – Уходим! Уговаривать ее не пришлось. Они рванули по коридору. А позади них, занимая все пространство прохода, катился серый поток. В нем не были различимы отдельные червецы – это была сплошная живая река, движущаяся с единственной целью: поймать их, проглотить их, стать ими. Живая река издавала характерный шорох, как если бы все вокруг вдруг ожило и покатилось за ними. * * * Полина и Хруст выбежали из здания и понеслись вдоль по улице, вернее, по тому, что от нее осталось. Над Старой Базой медленно поднималось облако. Неправильное облако. Оно пульсировало, как живое существо, как сердце, которое только что научилось биться. Его границы были размыты, но движения были отчетливы и полны смысла. – Что это было? – спросил Хруст на бегу. – Они копируют нас! – крикнула в ответ Полина. – Это зря. Хорошему они у нас не научатся. * * * Ниже по склону холма они вышли к домику. Откуда он тут взялся? Издалека он выглядел маленьким, аккуратным, как игрушка. Вблизи стало видно, что краска облупилась, ставни повисли криво, но пыльные стекла в окнах были целы. Перед домом обнаружился каменный колодец с мятым ведром. Первым делом Хруст набрал воды. Она была холодная и чистая. Они напились по очереди. Пили через край ведра, обливались и снова пили. Потом Хруст подергал дверь – заперто. Пошарил над притолокой, достал оттуда ключ, показал Полине. Отпер замок и толкнул дверь. – Вуаля! – объявил он. Внутри домик выглядел как капсула времени. Очаг с запасом дров, окаменевший хлеб на столе, газеты на тумбочке – «Правда», «Известия» – как эхо из другой жизни. На стене висела пожелтевшая от времени карта местности и фотографии из 80-х, люди на фотографиях улыбались, не зная, что через несколько лет их мир кончится. Полина открыла шкафчик. Жестяные банки с детским питанием. Соски. Бутылочка с засохшим на дне молоком. – У них был ребенок… – проговорила Полина, и в ее голосе что-то надломилось. Хруст увидел, как дрожит ее подбородок, как она пытается удержать слезы. * * * Две луны взошли и светили ярко, точно глаза бога, который наблюдает за тем, что происходит далеко внизу. Хруст с двумя ведрами воды шел к домику и вдруг замер. Графический силуэт дерева на фоне двух лун. Дерево старое, скрученное, будто застывшее в судорогах боли. И к нему, как Ева к запретному плоду, тянулась Полина. Ее фигура в свете луны выглядела нереально, словно она сама была частью пейзажа. Хруст осторожно поставил ведра на землю. Застыл, любуясь. В груди тихонько кольнуло. Наверное, это было счастье, если счастье выглядит как боль. Полина почувствовала его взгляд. Обернулась с улыбкой. * * * Гудело пламя в печи, над ведрами с водой поднимался пар, становясь танцующим призраком. На полу стояла найденная в углу старая детская ванна. Хруст, тихо матерясь сквозь зубы, пытался разложить диван советской конструкции. Механизм был ржавый и очень враждебный ко всем окружающим. – Руки оторвать тому, кто это придумал… – бормотал Хруст. – А вот предки могли совладать с такими конструкциями. – Секрет утерян в период Перестройки, – откликнулся Хруст. Полина попробовала пальцем воду. – Сними, пожалуйста. Хруст с готовностью оставил диван, который мгновенно схлопнулся, как пасть кашалота. Снял ведра, поставил их рядом с ванной. Полина начала расстегивать одежду, но остановилась и бросила на Хруста выразительный взгляд. Он кивнул и вышел. * * * Хруст сидел на огромной коряге, которую природа создала в виде идеальной скамейки, и смотрел на две луны. Неслышно подошла Полина и села рядом. Ее влажные волосы были распушены и пахли… черт его знает, чем они пахли, но от этого запаха сладко кружилась голова. Они молчали и просто сидели, наслаждаясь ночью, воздухом, двумя лунами и покоем. Хруст первым нарушил молчание: – Я тебя люблю. Слова прозвучали просто и даже обыденно. Полина ответила так же просто, но в ее голосе звучала целая жизнь, которая началась в эту секунду: – И я тебя. С тех пор, как встретила. Только ничего не спрашивай. – Не буду. Но второй раз я тебя не потеряю. Хруст обнял Полину за плечи. Она прильнула к нему, ее дыхание замедлилось, как если бы она специально научилась жить медленнее, чтобы успеть прожить всю жизнь за одну ночь. – Держи меня крепче. Сильно-сильно. Вот так, да. – Выйдешь за меня? – В смысле – замуж? – Ну да. – Ты с ума сошел. – Не сошел. Я самый разумный парень в Галактике. Или во всей Вселенной. – Кто тебе это сказал? – Сам знаю. Хочешь быть моей женой? Полина долго не отвечала. Молчание длилось столетие. Потом сказала: – Хочу. Но есть одна проблема. – Какая? – У нас нет колец. – У нас есть кольца. Хруст взял ее руку и закрыл ее безымянным пальцем луну поменьше – Орей. – Угадал с размером? – В самый раз. Полина взяла руку Хруста, и его безымянный палец закрыл луну побольше – Гилей. – Нормально? – Лучше не бывает! Потом они целовались. Долго, жадно, будто хотели наверстать упущенное и еще запастись впрок. А в небе на фоне двух лун танцевала мурмурация. Ее узоры перетекали, копируя движения тел Полины и Хруста. Миллионы летучек составляли силуэты, которые совпадали с их движениями. Природа Надыма наблюдала и училась. * * * Хруст спал на разложенном диване, раскинувшись от края и до края. Но совсем недавно здесь спали двое. Две подушки, две истории, одна любовь. С улицы раздался громкий крик Полины. – Дима! Скорее сюда! Хруст вскочил и стремглав бросился на голос, выскочил на крыльцо. – Ты где?! – Тут. Полина стояла, указывая на ветки застывшего в судороге дерева. Ветки были усыпаны сияющими каплями. Желтыми и сверкающими – они хранили в себе солнечный свет и наконец решили, что готовы его отдать. – Ты видишь?! Хруст подошел ближе. – Вчера этого не было. Панацея? Полина кивнула и тихонько тронула ветку. Желтые капли отрывались от веток, издавая характерный звон, точно маленькие колокольчики, и медленно поднимались в воздух. В лучах солнца капли панацеи искрились, окружая Полину волшебным сиянием. Это выглядело так, будто природа Надыма вдруг решила наградить их чудом. – Мы сюда обязательно вернемся, – тихо сказала Полина. – Мы должны. * * * Обратная дорога на базу заняла больше времени, чем они рассчитывали. Последние километры Хруст нес Полину на руках. Временами он поднимал голову и видел, как весь путь их сопровождала мурмурация. Она рассеялась, только когда впереди появилась стена базы. Тогда же у Хруста кончились силы. Но он успел увидеть, как распахиваются ворота базы и ему навстречу бегут трое – Чилим, Банзай и Джаба. * * * Полина спала. Хруст подошел, тронул ее за плечо. – Поля! – Склонился к ней и увидел капельку крови в уголке губ. – Поля, проснись! Он приподнял ее, стал трясти. Ее тело было вялым, как ватное. Он опустил ее на постель и погладил по волосам. – Поля, Полечка… А потом схватился за телефон. Полчаса спустя Хруст метался по гостиной, не находя себе места от тревоги. Когда из спальни вышел мрачный врач «неотложки», Хруст бросился к нему: – Ну что с ней?! – Это ваша жена? – ответил врач. Хруст кивнул. – Боюсь, вы слишком поздно вспомнили про медицину, – сказал врач. – Что значит – поздно? – Хруст почти кричал. – Она вчера была совершенно здорова! – Сказки будете рассказывать в полиции, – отмахнулся врач. – Я вообще не понимаю, как она еще дышит. Такое не происходит за один день. – Не понимаю… – растерялся Хруст. – О чем вы говорите? Вы ей поможете? – Вашу жену может спасти только чудо, – веско проговорил врач. – А я не волшебник. Прошу прощения. И пошел к выходу. Хруст снова схватился за телефон: – Алло, Чилим! Найди мне телефон Волкова… Да, очень срочно! * * * Перед дачей стоял джип Карла и машина скорой. Только теперь это была другая машина – новенький реанимобиль. Санитары вынесли из дома носилки с Полиной. На ее лице была кислородная маска, рядом шла медсестра с капельницей. Санитары загрузили носилки в машину. Хруст шагнул вперед, но между ним и скорой встал Волков. Рядом с ним маячил Карл с забинтованной головой. – Спасите ее. Волков едва сдерживал ярость: – Тебя это больше не касается. – Она беременна! Волков вздрогнул, как от удара. На секунду его маска сломалась. Потом он закрыл глаза и отвернулся. – Исчезни. Волков сел в машину. Сирена завыла. Машина выехала со двора. Хруст бросился за ней, но Карл подставил ему подножку. Хруст упал. А потом Карл начал его бить. Хруст не сопротивлялся. Он лежал и слушал, как удаляется звук сирены. Глава 11 Москву заливало, точно какой-нибудь богом забытый тропический остров посреди океана. С той лишь разницей, что дождь был холодный, мелкий и злой. Хруст нажал кнопку на пульте подъемника, опуская машину. Вытянул из-под нее лапы, вытер руки о тряпку. С улицы вошел Палыч. Отряхнулся, как пес. – Ну, блин, и погодка… Что у тебя? Закончил? – Да. – Отлично. Хруст вынул из кармана спецовки сложенную вдвое бумагу, протянул хозяину. – Вот. Палыч развернул бумагу, прочел, шевеля губами, поднял глаза на Хруста. – Ты же говорил – через полгода. – Так и есть. Шесть месяцев, день в день. Палыч вздохнул. – Не передумаешь? Хруст покачал головой. – И куда ты теперь? Хруст пожал плечами. – На Симушир. Есть такой остров. – Что там у тебя? – У меня там всё. Палыч кивнул. Он не верил, но кивнул. Потому что видел в своей жизни людей, которые уходили в никуда. Иногда они возвращались. Но уже совсем другими. Хруст вышел за дверь автосервиса, и дождь прекратился, как по команде. Хруст достал телефон, набрал номер: – Банзай, это я… * * * Банзай ехал по городу, легко управляясь с рулем левой рукой. В правой у него был телефон. – Да, – сказал он в трубку, – я все понял. Бро, ты хорошо подумал? Я перезвоню минут через десять… Банзай положил трубку и поморщился. Его пассажиры были слишком шумными, он этого не любил. Самый шумный сидел на переднем пассажирском сиденье и громко рассказывал сидящим позади приятелям: – Она такая – я, говорит, залетела! А я такой отморозился – и чо? Я-то нет! Приятели с готовностью загоготали. Парень взял у них вейп, затянулся и выпустил клуб дыма. Банзай передернулся. – У меня не курят. – Ой, да ладно! Ты у нас кто? Потомственный зожник? Он снова затянулся, но не до конца. Банзай забрал у него вейп и выкинул в окно. Парня мгновенно переклинило: – Э-э, мужик! Ну капец, ты попал! Останови машину! – Не вопрос, – флегматично откликнулся Банзай, включая поворотник и притормаживая. Такси остановилось. Банзай со скучающим видом вышел первым, четверо решительных пацанов вышли следом. – Ты чего такой смурной? – раззадоривал себя парень, пританцовывая перед Банзаем. – Давай, улыбнись, пока есть чем! Он сделал несколько резких движений руками и ногами – видимо, с целью запугать противника. Но скучающий Банзай, кажется, этих телодвижений даже не заметил. Парень еще что-то поизображал, а затем пошел на сближение и нанес удар. То есть он думал, что нанес удар. Просто там, куда он целился, Банзая не оказалось. Он оказался совсем в другом месте и в свою очередь сделал несколько очень скупых коротких жестов, совсем не похожих на удары, после чего четверо крепких парней легли на мокрую траву бесчувственными бревнами. Банзай достал из кармана телефон, набрал номер: – Бро, я с тобой. * * * Джаба в белоснежной куртке и с модельной прической закончил оформлять бороду клиенту, ножницами щелкнул пару раз, подравнивая волоски, отступил на шаг и констатировал: – Вот и все. Клиент встал – «борода лесоруба» при узких плечиках, узкой рубашке, узких штанишках и топсайдерах на босу ногу. – Очень круто. Спасибо. – На здоровье. Как предпочитаете рассчитываться? – По карточке. Джаба протянул ему аппарат, «лесоруб» приложил карточку. – Запишите меня на следующий вторник. – Не получится. Я уезжаю. – Надолго? – Как получится. – Жаль. Мне у вас фрегнанс нравится. Спокойный такой, но с инсайтом. – Спасибо. Клиент вышел. Джаба взял щетку и принялся подметать пол, поправляя кресла и расставляя по ранжиру пузырьки и баночки. Когда такси Банзая подъехало к барбер-шопу, Джаба в белой куртке стоял в дверях, прислонившись к косяку. Над головой у него светилось неоном название салона – «НАДЫМ-9». Хруст выглянул из такси: – Надым-9?! Джаба пожал плечами: – А что? Хорошее название. Маскулинное. С водительского места выглянул Банзай: – Ну всё! Кончай позировать! Время идет! Джаба кивнул, снял белую куртку, повесил на дверь табличку «ЗАКРЫТО», закрыл барбер-шоп на ключ и уселся в такси. * * * Чилим стремительно выскочил из дверей банка, будто за ним гнались, содрал с себя галстук, скомкал, точным броском отправил его в урну и плюхнулся в подъехавшее такси Банзая. * * * Около закрытого входа на станцию толпились контрактники с сумками и баулами. Чуть в стороне стояли трое, о чем-то вдумчиво толкуя. К ним подошел Чилим в полевой форме и с пластиковым пакетом, в котором что-то призывно позвякивало. – Пацаны, бухлом запаслись? За углом таксист продает. Контрактники оживились: – Точно не паленка? – Сто пудов! – побожился Чилим. – Спасибо, брат! Трое контрактников рысцой направились за угол. Их окликнул только что подошедший приятель: – Пацаны, вы куда? – Они за бухлом, – пояснил добрый Чилим. – Догоняй! Контрактник вприпрыжку поскакал за товарищами. Все четверо свернули за угол… Через пять минут все четверо, вращая глазами и мыча, сидели в такси Банзая. А Джаба заканчивал обматывать их скотчем. – Пацаны, без обид. Нам нужны ваши документы. – Одежду и мотоцикл можете оставить себе, – добавил Банзай. – Машину разрешаю юзать, но без фанатизма. Когда вернусь, я вас найду. Он положил ключи на торпеду. Подбежал заполошный Чилим. – Да быстрее вы, чего копаетесь?! Там уже построение! – Да идем, идем. – Хруст оглядел друзей. – Пацаны, может, останетесь? Я сам. Ну правда… Банзай похлопал его по плечу: – Дурашка, кто ж тебя одного отпустит? – Да еще с такой прической, – хмыкнул Джаба. – Всё, погнали! Они подбежали, когда перекличка уже началась, ввинтились в строй, замерли. Прапорщик раскрыл файл со спиком. – Еремеев! – Здесь! – Воронин! Банзай сверился с документами: – Здесь! – Журов! Есть Журов? Джаба толкнул Хруста локтем, тот заглянул в бумаги. – Здесь! – А хрен ли молчишь?! – осведомился прапорщик и заорал: – Всем вынуть изо рта, что вы там сосете, и отвечать быстро и четко! Джаба вздохнул и мечтательно прошептал: – Ща запла́чу. Такое все родное… * * * В вагоне метро под перестук колес кто-то дремал, кто-то играл в карты, кто-то молчал, уставившись в пол. Хруст, Банзай, Чилим и Джаба сидели вместе. – …из облака этих тварей образуется химера, – объяснял Хруст. – А сейчас – вообще что угодно, вплоть до вертолета. Но они не слишком старательно копируют – у вертолета могут не крутиться винты. – Я должен это видеть! – воскликнул Чилим. Голос из динамиков сообщил: – Станцию «Лимбская» поезд проследует без остановки. Следующая станция «Надымская». – Сейчас, – сказал Хруст. Через секунду вагон пересек портал. Это выглядело как цветная кривая, пробежавшая по вагону и по фигурам бойцов. Или как действие статического электричества – волосы у всех на мгновение поднялись дыбом, и по ним пробежали искорки. На коже – мурашки. На языке появился привкус меди, и возникло странное ощущение, что ты проходишь сквозь невидимую стену, которая меняет твою сущность и твою судьбу. А потом была ночь. * * * Во мраке появилось мутное пятно света, разошлось, налилось и превратилось в слепящий прожектор. Поезд с грохотом подкатил к перрону. Из вагонов вывалилась толпа контрактников с гоготом и шуточками-прибауточками, маскирующими тревогу за будущее. За воротами перед ними раскрылся вид на базу. Бетонные казармы, палатки, стены с колючей проволокой. Вся эта человеческая машина, которая застряла на другой планете, как грабли в дачном сортире. – Чо так жарко?.. – удивился кто-то. – Жарко было в Африке, а тут самое то! – возразили ему. Чилим посмотрел на небо, оно было затянуто тучами. – Во дыра… Две луны, говоришь? – Облака разойдутся, – сказал Хруст. – Увидишь. Из темноты донесся знакомый голос. – Бойцы, слушать сюда! За мной! Бегом! Толпа пришла в движение. Берцы затопотали по бетону, как первые такты симфонии войны. Глава 12 Бойцы быстро разбирали автоматы из стойки оружейной комнаты. Их движения были отточенными, автоматическими. Тело помнит, даже если мозг пытается забыть. Броник. Разгрузка. Каска. Оружие. Гранаты. Все это надевается как второй скелет, как смерть, которую носят с собой в карманах. Хруст экипировался молча. Его движения были резче, чем у других. Как будто в каждом жесте таилось плохо скрываемое отчаяние, трансформирующееся в ярость. * * * Кочура стоял неподвижно, как монумент. Его лицо было не лицом вовсе, а маской, снятой с лица человека, который уже ушел из жизни. Увидев выходящего из оружейки Хруста, Кочура удивленно вскинул бровь: – Не понял. Тебя в дверь, а ты в окно? – Вы видели Полину? Где она? Броня на лице Кочуры на мгновение треснула. Он покачал головой. – Зря ты вернулся, боец. Но раз уж вернулся – помоги другим. * * * Со всех сторон доносились звуки близкого боя, над стеной – то с одной стороны, то с другой – вырастало зарево и быстро стухало. Хруст и Кочура шли рядом с колонной бойцов через еще дымящиеся развалины. – …химеры как с цепи сорвались, – говорил Кочура. – Приходится тяжко, и с каждым днем все хуже. – Почему базу не эвакуируют? – спросил Хруст. Кочура хмыкнул: – Куда? Лично я сдох бы на перевале Саланг еще сорок лет назад. Слышал про такой? Хруст покачал головой. – А капитан Карлеев – на площади Минутка в девяносто девятом, – продолжал Кочура. – Тоже не слышал? Хруст снова покачал головой. – Профессора Звягинцева рак сожрал бы в девяностом. А эти, из «квартала безнадежных»? Их там почти сотня. И все были смертельно больны. Нет нам на Земле жизни. Только тут. – Кочура кивнул на штабное здание. – Волков в пультовой на втором этаже. – Обернулся к бойцам и рявкнул: – Не растягиваться! Бего-ом марш! * * * Пультовая освещалась скупо, чтобы не засвечивать экраны мониторов, дугой выгнувшихся над большим столом. Волков сидел перед этой стеной мониторов, на которые передавалось изображение из разных мест базы. На части экранов ничего не происходило, на других шел бой – там беззвучно стреляли, беззвучно вспухали султаны взрывов. Волков говорил, одновременно снимая со шприца колпачок и делая себе укол в руку. – Укрепить третий сектор и перебросить подкрепление в пятый! Из динамиков раздался скрипучий голос: – Я седьмой! Боеприпасы на исходе! Волков тотчас отреагировал: – Транспорт выехал! Хруст вошел, остановился в дверях. Волков, сделав укол, отбросил шприц и только тогда заметил Хруста. – Ты?! Что тебе нужно? – Я за Полиной. – Не получилось убить один раз, решил повторить? – Я ее люблю. Волков в сердцах смахнул со стола стакан с водой. – Как у тебя все просто! Люблю – значит, мое! Не отдаете – всех замочу и буду героем! Какого хрена ты приперся?! – Я за Полиной, – упрямо повторил Хруст. Волков устало вздохнул, двумя руками потер лицо. – Нет ее. Она пропала через два дня, как приехала сюда. – Не понял. – Чего ты не понял?! Полина пропала, исчезла! Я не знаю, где она! Я не знаю, жива она или нет! Из динамиков раздался все тот же скрипучий голос: – Внимание! Фиксирую большой рой на востоке. Следом за ним еще один голос: – Рой на юге! И еще один: – Атака с севера! Волков, больше не обращая внимания на Хруста, принялся сосредоточенно переключать тумблеры на пульте. Помедлив, Хруст вышел. * * * Высоко в небе над стеной пульсировала мурмурация. Она двигалась, как живое существо, как сердце, которое вот-вот разорвется от напряжения. Колонна контрактников топотала к воротам. Кочура время от времени хмуро поглядывал на мурмурацию. – Не растягиваться! Все на стену! Приготовиться к бою! Чилим задрал голову к небу – там из-за туч появились две луны. Пока еще мутные, неживые, далекие и безучастные, как боги. – Пацаны! Смотрите! Он споткнулся и едва не упал. Джаба подхватил его за шкирку. – Две луны! – Под ноги смотри! Третьей не будет! Чилим, Банзай и Джаба поднялись на стену. Перед ними открылся вид, который казался сюжетом из кошмара. Равнина была покрыта туманом. А над туманом и равниной тяжко нависла мурмурация – огромная, пульсирующая, точно живой организм. Она плела узоры, перетекая из одной фигуры в другую. Вертолеты. БМП. Люди в тяжелом обмундировании. Все это одновременно. Джаба пораженно присвистнул. Банзай, заворожено глядя на мурмурацию, вслепую пытался открыть новую пачку печенья. Его пальцы дрожали. Половина печенья высыпалась из пачки, но он этого даже не заметил. – Ну красиво же… – пробормотал Чилим. Это действительно было красиво. Страшно и красиво одновременно, как все на Надыме. * * * Неподалеку от ворот развернулся импровизированный лазарет. Звягинцев и две девушки в белых халатах суетились вокруг раненых, как муравьи вокруг добычи. Или ангелы вокруг грешников. Звягинцев обходил стонущих бойцов с пробиркой раствора панацеи и пипеткой. Капал им в рот, как священник капает святую воду. Его руки дрожали. Он считал капли. Каждая капля – молитва, каждая молитва – мольба о чуде. – Вот так… Вот так. Все будет хорошо. – Обернулся к лаборантке: – Еще панацею! – Василий Семенович, это была последняя… Слова падали слишком тяжко, чтобы в них поверить. – Что значит – последняя? – У нас больше ничего нет… Звягинцев окинул раненых растерянным взглядом. Десятки бойцов. Сотни ран. И одна последняя капля, которая ничего не решает, но все же нужна. Дабы верить, что можно спасти хотя бы еще одного. Подбежал Хруст, его лицо было маской отчаяния, переходящего в ярость. – Василий Семенович! Про Полину… это правда? Звягинцев вглядывался в него, узнавая в нем человека, которого судьба уже один раз ударила. Кивнул, хотя хотел бы не кивать. – Мне очень жаль… Хруст смотрел на Звягинцева, видел, как у него шевелятся губы, но слова доносились обрывками. Звон в ушах заглушал все, как при контузии, вся реальность рушилась одновременно в мозге и в сердце. Вокруг продолжалась жизнь, не обращая внимания на его потерю: – что-то продолжает говорить Звягинцев; – девушка в белом халате склонилась над раненым, бинтует ему голову; – бойцы в тяжелом обвесе бегут к стене; – на квадроцикле подъезжает Карл, берет в охапку несколько гранатометов «Муха», торопливо поднимается с ними на стену; – Кочура что-то беззвучно кричит со стены, указывает на клубящуюся мурмурацию… Хруст стоял неподвижно, и в его груди больше не было горячего жжения. Сейчас там был лед. Чистый, холодный лед. Хруст с мертвым лицом подошел к квадроциклу, взял ранцевый огнемет и направился к воротам, волоча его за лямку. – Хруст, назад! – заорал со стены Джаба. Но Хруст его не слышал. Или слышал, но это уже не имело значения. Он отчетливо понял, что у него есть только одна задача. * * * Первую налетевшую химеру Хруст встретил струей пламени в упор. Огнемет рычал, как живое существо, которому дали свободу и которое в ответ дает смерть. Химера рассыпалась роем пылающих летучек. Их тушки градом посыпались на землю, горели там, превращаясь в пепел. Дальше – еще одна химера. Та же участь. В темноте струя пламени из огнемета в руках Хруста выглядела огненным бичом, которым он нещадно хлестал врага. Это выглядело танцем. Танцем смерти с ритмом войны и мелодией отчаяния. Лицо Хруста в свете пламени было маской ярости. Это была не человеческая ярость – это было что-то первобытное. Ярость зверя, которого лишили всего, и ему осталась только смерть. Горючая смесь закончилась. Хруст отбросил бесполезный огнемет. Следующую химеру он встретил лишь яростным воплем, который разорвал ночь. – А-а-а-а-а-а-а-а!!! Химера наткнулась на стену из боли и ярости. Этих мгновений замешательства хватило. Джаба сбил Хруста с ног. Банзай и Чилим с двух сторон расстреляли химеру, и она рассыпалась роем летучек, которые сгорали в пламени огнеметов и падали пеплом на землю. Хруст корчится на обгоревшей земле. Нет, под ним была зола, не земля. Он колотил ее кулаками, скреб растопыренными пальцами, хрипел сорванным горлом. Джаба и Банзай подхватили его, поволокли к воротам. Чилим прикрывал отход, стреляя короткими очередями. – Кричи, брат, кричи… – прошептал Джаба. Хруст кричал. Это единственное, что он сейчас мог. * * * Две луны выплыли на посветлевшее небо. Облака рассеялись. Пользуясь затишьем, бойцы занялись своими делами, потому что война – это не действие, это пауза. Пауза между жизнью и смертью, между черным и белым, и никто не знает, какая сторона победит на этот раз. Банзай и Джаба приводили в порядок оружие. Их руки двигались так, будто они разучили эти движения еще в утробе матери. Кто-то говорил что-то про атаки, про химер, про то, что перестали использовать химикаты, а зря. Звягинцев снаряжал патронами магазин, его движения были точны, как у хирурга. Бергер присел рядом. – У вас ловко получается. – Новосибирский универ, военная кафедра. Майор Халаев вбил нам прямо между полушариями квинтэссенцию военной науки. Главное – успеть перезарядить свой «калаш». Звягинцев отложил снаряженный магазин, взял следующий. – Теперь-то вы признаёте, что зависимость не линейная, а минимум квадратичная? – спросил Бергер. – Признаю. Но лучше бы вы ошиблись. Вот объясните мне, почему у нас всегда так скверно все получается? Мы ведь все, в сущности, неплохие люди. Разумные, добрые… – Звягинцев поднял голову, посмотрел на две луны. – Возможно, разум – это не главное? Хруст прислушивался к разговору. Понимал, что это не просто разговор. Это исповедь. Это последнее объяснение перед концом света. – Вы о чем? – У меня был аспирант Сергей, он погиб. Еще год назад он предположил, что чем больше мы ненавидим химер, тем яростнее они атакуют. А чем яростнее они атакуют, тем больше мы их ненавидим. Замкнутый круг, который разорвется только с уничтожением одной из сторон. – А панацея? – не выдержал Хруст. – А что панацея? Мир потому и существует, что всё в нем гармонично и ненависть уравновешена любовью. – Но это не так! – возразил Хруст. – Ничего не уравновешено! Зло должно быть уничтожено! – Зло, по-вашему, это местная живность? – спросил Звягинцев. – Конечно. И ее надо уничтожить! Звягинцев грустно кивнул. Бросил взгляд на небо, которое медленно заволакивала огромная мурмурация. – Полагаю, они думают так же. – Это всё слова, – сказал Хруст, поднимаясь на ноги. – Нужно не размышлять, а действовать! * * * Мерзко пищал радиолокатор. Волков отключил звук. Это простое движение отозвалось болью во всем теле. Волков заскрежетал зубами, едва сдерживая крик. Дверь в пультовую открылась. Он обернулся и увидел вошедшего Хруста. Их глаза встретились, как тогда на ринге. – Мы уже все выяснили, – сказал Волков. – Зачем ты пришел? – Я тебе ее отдал, а ты не уберег. Волков медленно кивнул, глядя мимо Хруста в прошлое, где Полина еще была жива и счастлива. – Не уберег. Волков дышал с трудом. Каждый вдох – боль. – Ты не знаешь… – проговорил он с трудом. – Я тогда был в отпуске, зашел к ее родителям и сразу понял: с ней что-то не то. Уговорил пройти обследование. Анализы подтвердили, что максимум через три месяца она умрет. Я ей все объяснил, вывез сюда, и она продолжила жить. Пару раз в год она несколько дней могла провести на Земле. Хруст слушал и не хотел верить, но понимал, что это правда, до которой он никогда бы не додумался. Потому что думал только о себе. – Она мне ни разу не позвонила. – Она слишком тебя любила, чтобы так осложнять твою жизнь. – Но ты все равно стер ей память. Волков закрыл глаза. – Для ее пользы. Сильные эмоции ускоряют возвращение болезни. С тобой у нее были слишком сильные эмоции, она едва не умерла. – Ты хотел жениться на ней! – Я сказал все, что хотел. Выворачиваться перед тобой наизнанку я не буду. Хруст шагнул к Волкову. – Встань! Раздается щелчок. Возникший ниоткуда Карл прижал дуло пистолета к затылку Хруста. – Оставь его. Мы закончили… – сказал Волков. Он выехал на кресле из-за стола и подъехал к пульту. Хруст только сейчас понял, что кресло, в котором сидел Волков, – инвалидное на колесах. А вместо ног у него были забинтованные обрубки. Местами сквозь бинты проступила кровь. В комнату вошли Звягинцев, Бергер, Кочура, еще несколько человек. Волков оглядел их мрачные лица. – Ну что, начнем? Пал Владимирыч… – Мы потеряли половину личного состава, – сказал Кочура. – Еще несколько атак – и всё… Нужно спасать людей. – Портал уже закрылся. – Можно перевести всех в тоннель. Там бронированные ворота. – Согласен. Женщин и детей в первую очередь. Звягинцев слегка кашлянул: – Боюсь, мы лишь оттягиваем неизбежное. Без панацеи половина раненых погибнет. И тут Хруста прорвало: – Я знаю, где есть панацея! Но это далеко. Разве что на вертолете… Кочура протянул раздумчиво: – Вертолет есть, но у нас не осталось ни одного пилота… – Позвольте! – возразил Бергер. – С вашего позволения я бы попробовал… Запищал радиолокатор. На экране множество красных точек приближалось к базе. Слишком много. – Времени мало, – констатировал Волков. – Он посмотрел на Хруста, перевел взгляд на Бергера. – Действуйте. Все вышли. Остался только Волков – и его дыхание. Он медленно отключил радиолокатор. Звук стих, будто миру позволили умереть в тишине. Волков открыл ящик стола. Достал пистолет. Проверил затвор. Положил пистолет на стол перед собой. И стал ждать конца своего мира. Глава 13 Колонна беженцев шла к воротам в тоннель – старики, дети, девушки-лаборантки, раненые бойцы, санитары. Люди, которые просто хотели жить. Люди, которые не совершили ничего, кроме того, что оказались не в том месте и не в то время. Впереди санитары рысцой несли раненых, простыни на них были в кровавых пятнах. За носилками вели стариков. Потом женщин с детьми, потом тех, кто мог идти сам, потом девушек-лаборанток. Колонна тянулась мимо ангаров – рифленое железо, колючка, горящие вполнакала прожекторы. Асфальт был теплый. Он всегда тут был теплый, и никто так и не объяснил почему. – Не растягиваться! – кричал Чилим. – Не растягиваться, я сказал! Он сам не понимал, как так вышло. Полчаса назад он просто оказался неподалеку от толпы беженцев и первым заорал, куда идти. Кочура был на дальнем периметре, офицеров рядом не оказалось. Больше орать было некому, и теперь двести с лишним человек делали то, что говорил парень ботанического вида, у которого от страха звенело в ушах. Банзай шел вдоль колонны с краю и молча подхватывал отстающих – брал под локоть и переставлял вперед, как переставляют мебель. Джаба замыкал. – Слишком близко стреляют, да? – сказал Чилим. Никто не ответил. Джаба оглянулся и увидел, как из-за поворота на скорости вылетели две БМП – приземистые, черные, с одной гусеницей вместо двух. Гусеница была посередине, и от этого машины двигались неправильно, чуть заваливаясь, как хромой, который торопится. – Уходите! Бегом! – заорал Джаба. Он вскинул на плечо гранатомет. Руки сделали все сами – раньше, чем он успел испугаться, что не попадет. Выстрел. Головная БМП вспухла взрывом. Вторая воткнулась в нее на полном ходу. Грохот, скрежет, и обе машины разом вспыхнули и рассыпались облаком летучих тварей. Облако поднялось, покружило над горящим железом и пошло вверх, в темноту, разворачиваясь на ходу в длинное живое полотнище. – Джаба, ты лучший! – заорал Чилим. – Обращайтесь, – хмыкнул польщенный Джаба. – Быстрее! – крикнул Чилим колонне. – Быстрее! Беженцы втягивались в тоннель. В бетонной пасти было темно и тянуло сквозняком с той стороны, из Москвы, за пятьдесят метров породы и за непроницаемым барьером. Санитары пронесли последние носилки. Заворчали сервомоторы. Тяжелые створки вздрогнули и пошли навстречу друг другу – медленно, со скрежетом, будто понимали, что разделяют два мира. Чилим считал. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. На тридцать первой секунде створки замерли. Между ними осталась щель шириной в человека. В щели торчал кусок железа – черный, ржавый, никому не нужный арматурный обломок, каких на любой стройке валяются тонны. Сервомоторы гудели ровно и тупо. – Твою мать, – сказал Чилим. Он выбежал наружу, схватился за железяку и потянул. Она не пошла. Он уперся ногой в створку и рванул. Бесполезно. Металл был зажат намертво, и Чилим вдруг очень ясно, до тошноты ясно понял, что вот эта дрянь, эта случайная ржавая железяка и есть то самое, из чего складываются потери личного состава. Он тянул, срывая ладони, а за спиной у него менялся мир. Мурмурация перевалилась через стену – как тесто из квашни, тяжело и без спешки. Земля вспучилась и пошла трещинами. Из трещин полезли червецы – белой кашей, сбиваясь в комки. Комки темнели, обрастали крыльями и становились летучками; летучки слипались, и в воздухе рождались химеры. А потом химеры начали падать на бетон и становиться бойцами. Они вставали в полный рост – в тяжелом обвесе, с ранцами огнеметов и распылителями в руках, с непрозрачными забралами. Швы, подсумки, крепление на левом плече – все настоящее, до последней пряжки, всего лишь самую малость не такое, как бывает у людей, будто все делали по фотографии на китайской фабрике. У ближнего бойца было поднято забрало, а под ним не было ничего. Вообще ничего. Чилим смотрел на это и думал совершенно посторонним куском мозга: значит, они не только летать научились. Значит, они смотрели, как мы ходим, как мы одеваемся, как мы стреляем. Все это время смотрели и учились. И огнеметы у них, потому что мы приходили к ним с огнеметами. Он рванул железяку в последний раз, всем телом, с криком, – и она вышла. Створки дрогнули и поползли. Медленно. Он опять начал считать и на второй секунде бросил, потому что арифметика была проста и без счета: ворота не успевали. Чилим посмотрел в тоннель. А из темноты на него смотрели дети, женщины, старики. Девчонки в белых халатах, перепачканных так, что халаты стали серые. Раненые бойцы на носилках. Санитар, который держал капельницу над головой, потому что стойку бросили при переноске. На данной планете это было все человечество. Все, что осталось. В щели показался Банзай – сунулся плечом, протянул руку. – Давай в тоннель! Ну! Чилим посмотрел на его руку. Он успевал. Еще секунды четыре – успевал точно. – Не лезь, – сказал он. – Прищемит. – Чилим! – Слышь, – сказал Чилим. – У тебя печенька осталась? Банзай не понял. Он моргнул и полез в карман – на автомате, как лезут за сигаретами, когда просят закурить. – Осталась. – Ну так пожуй. Створки сходились. Рука Банзая еще была в щели, а Джаба сзади рвал его за разгрузку и орал что-то, чего Чилим уже не разбирал. Он отвернулся. Он принял решение. Он встал так, чтобы берцы не скользили на влажном бетоне. Поправил гранаты на поясе. Вставил в «калаш» новый магазин, предварительно стянув с него презервативы, – резинка соскочила и щелкнула по пальцам, и это было последнее, что он почувствовал отдельно и ясно. С «калашом» и гондоном мы непобедимы. Он передернул затвор и прошептал пересохшими губами совсем не героическое: – Мама, как страшно… И нажал на спуск. Первых химер он положил метров с двадцати. Они падали неправильно, не как люди, разваливаясь еще в воздухе. Он бил короткими очередями, как учили, экономно, и краем сознания успел удивиться, до чего же спокойно работают руки. Потом их стало слишком много. Его накрыло сразу с трех сторон. Он еще стрелял, когда на нем уже лежал шевелящийся холм, и он чувствовал их всей кожей – теплых, живых, копошащихся, точно таких, какими они когда-то сыпались ему в подставленные ковшиком ладони, и он тогда позеленел и чуть не блеванул. Ладони помнили. Автомат бил еще несколько секунд. Потом заглох. А потом в глубине холма червецов рванули гранаты, ночь озарилась белым, и взрывная волна вместе с кровавыми ошметками ударила в створки ворот. Которые к этому времени уже плотно сомкнулись. * * * Хруст и Бергер бежали к вертолету, а Карл и Звягинцев расчищали им путь. Позади них затрещала и обрушилась стена, как будто ее ударили невидимым кулаком. Из облака пыли появилась БМП. Тяжелая черная машина сбавила ход и выстрелила. Снаряд разорвался близко от вертолета. – Твою мать… – ругнулся Карл. – Гранаты! У кого есть гранаты? Хруст обернулся. Они встретились взглядами, и Хруст поймал себя на том, что помнит не промзону, не петлю из провода и не удар в живот. Он помнил, как Карл в самый первый день выбил ему зуб, а вечером прислал через дневального банку тушенки. – Не держи зла, боец, – сказал Карл. Хруст кивнул, вынул из подсумка гранаты и протянул. Карл взял их деловито, как берут инструмент. Достал из кармана скотч – у него всегда был с собой скотч, – быстро и туго смотал связку, попробовал на вес и пополз навстречу машине. БМП развернулась, готовясь выстрелить. Карл встал, собираясь вырвать чеку. Но пулеметная очередь ударила его по груди, опрокинула навзничь. БМП рыкнула мотором и пошла на распластавшегося на земле Карла. Гусеницы давили, перемалывали то, что осталось от человека. И вдруг под гусеницами раздался взрыв. БМП осела бесформенной массой, а Звягинцев принялся поливать дымящуюся машину очередями из автомата, пока она не рассыпалась облаком летучек. – Бегите! – кричал Звягинцев. – Бегите! Хруст и Бергер что есть сил побежали к вертолету. Звягинцев остался один. Он опустил автомат и стоял, тяжело дыша, посреди базы, на которой за одну ночь кончился его институт, его лаборатория и тридцать лет его работы. Неподалеку над дорогой кружилась мурмурация. Она свилась в жгут, растянулась, опала воронкой и вдруг сложилась в фигуру. Худой парень в халате, который болтался на плечах, как на вешалке. – Сережа? – прошептал Звягинцев. Он знал, что это не Сережа. Он лучше всех на этой планете знал, что это не Сережа, он сам писал отчет о том, как эта дрянь копирует форму. Они научились всему. Они смотрели, как люди ходят, как обнимаются, как стоят на коленях над своими мертвыми, – и складывались в то, что видели. Значит, кто-то показал им и это. – Прости, – сказал Звягинцев. – Я не удержал. Он положил автомат на бетон, аккуратно, чтобы не звякнул, и пошел вперед. Фигура рассыпалась при его приближении, окутала его пульсирующим облаком, и когда облако разошлось, Звягинцева уже не было. * * * Бергер сидел на месте пилота, мурлыкал себе под нос что-то из рок-баллад восьмидесятых и щелкал тумблерами без всякой видимой необходимости. – Питание… заглушки… компрессор… масло… ой, нет. Масло тут… – Вы точно умеете им управлять? – спросил Хруст. – Я конструктор, а не пилот! – возмутился Бергер. – Но все, что я придумал, отлично летает. Не мешайте. Он щелкнул еще одним тумблером. Мотор издал звук, похожий на чихание больного животного. Потом – рев. Вертолет задрожал, винты закрутились, поднимая пыль. Бергер повернулся к Хрусту и подмигнул: – Эту систему я придумал еще студентом. Проект не защитил. – Он взялся за ручку. – От винта! Машина взвыла и оторвалась от земли. Хруст прижался лбом к блистеру. Внизу удалялась база – казармы, палатки, коттеджный поселок с газонами, черный провал на месте стены. По плацу текло живое полотнище, заливая все ровно и неторопливо, как вода заливает низину. Возле ворот тоннеля холм шевелящихся тварей уже осел и расползался, и разглядеть под ним что-либо было нельзя. Хруст смотрел на этот холм, пока его было видно. * * * Две луны в небе. Гул мотора. Вертолет завис неподалеку от кукольного домика, рывками начал опускаться и наконец приземлился. Хруст выпрыгнул первым, помог спуститься Бергеру. Показал ему рукой в сторону деревьев. – Панацея там! А сам пошел к домику. Сначала медленно. Потом быстрее. Потом бегом. Остановился на пороге, не решаясь войти. Как если бы дверь вела не в домик, а в ад, в рай, в конец света, в новую жизнь. Он приоткрыл дверь и услышал голос. – …а боец отвечает: зачем мне сила, красота и богатство, если я не смогу их подарить моей любимой? Ничего не ответила главная химера. А утром он увидел, что желтые ягоды панацеи стали красными, и понял, что может вернуться со своей любимой на Землю… Хруст рывком распахнул дверь. Спиной к нему около печки, на которой грелось ведро с парящей водой, стояла Полина. Ее волосы были распущены – длинные, светлые, сотканные из света двух лун. Ее спина была худой, хрупкой, как стебель, который вот-вот сломается. Ее дыхание было ровным, спокойным, как если бы она знала, что он придет. – Привет. Полина обернулась. На руках она держала младенца. Маленького, пухлого, с закрытыми глазами и капризным ртом. – Ты вовремя. Сейчас купать будем. Хруст протянул руки. Полина без колебаний вложила в них младенца. Он не весил ничего. Он весил всё. Лицо Хруста разгладилось. Он смотрел на младенца, и тот в ответ открыл глаза. Большие, синие, как два куска неба. А потом улыбнулся и одобрительно гугукнул. – Это мой сын? – спросил Хруст. – Это наш сын, – ответила Полина. * * * Хруст с младенцем на руках и Полина вышли на крыльцо. Две луны в небе. На ветках деревьев – желтые капли панацеи. Бергер смотрел на них, как смотрят на чудо. А потом увидел, как желтые капли панацеи начали менять цвет. Сначала они стали оранжевыми. Потом красными. Красными, как кровь. Красными, как любовь. Бергер с пониманием кивнул: – Все правильно. Так и должно быть… Капли панацеи отрывались от веток и поднимались в воздух. Медленно. Каждая издавала характерный звон, как маленькие колокольчики. Их было очень много. Хватит на всех. Конец Сноски 1 Здесь и далее строки из стихотворения Николая Гумилева «Еще не раз вы вспомните меня» (1917).