Сказка про снеговичка
В некотором царстве, в заснеженном государстве, где сосны по пояс в сугробах стоят, а мороз расписывает на окнах не просто узоры, а целые меню с пельменями, жила-была Василиса Премудрая.
Прозвали её так не за то, что она умела печь караваи в форме теоремы Пифагора, а за то, что любая её хитрая задумка работала ровно наоборот. Решит, например, Василиса пирожков с грибами напечь, мудрёно так прищурится, взмахнёт половником — и нате вам, пожалуйста: пирожки в печи сами пляшут, а грибы из лукошка в лес убежали, да ещё и поганками ей язык показывают. Захочет она рубаху вышить — иголка начинает крестиком вышивать на пяльцах неприличное слово «Зима».
Сидит как-то Василиса на крылечке, слёзы в три ручья льёт, варежкой утираются, а из слёз её, не поверите, прямо на глазах вырастает Снеговичок. Маленький, с носом из морковки, которая явно была вырвана с боем у соседского зайца, и в огромном треухе, сползающем на самые глаза-пуговки.
— Ты чего ревёшь, красна девица? — пропищал Снеговичок, стряхивая с треуха сосульку. — У тебя от горя даже сугроб под ногами подтаял.
— Ох, — всхлипнула Василиса. — Хочу я, Снеговичок, доброе дело сделать. Настоящее! Чтобы царь-батюшка похвалил, а не в чулан на горох поставил. Да только всё у меня вкривь и вкось идёт. Мудрю-мудрю, а толку — шиш с маслом.
— Так ты, Василиса, не в ту сторону мудришь, — хихикнул Снеговичок и ловко стрельнул в пролетавшую ворону снежком из рукава. — Мудрость — она как нос-морковка: если слишком сильно в чужие дела тыкать, обязательно отломят. Пошли, покажу тебе настоящее волшебство.
Пошли они за околицу. Видят — мужики всей деревней пытаются вытащить из проруби здоровенного сома. Сом попался учёный, вцепился в дно клешнёй (сомовьей, не крабьей, но держал крепко) и тянет мужиков в омут, при этом басом кричит: «Отпустите, ироды, у меня икрометание по расписанию! Налоговую декларацию не сдал!»
Мужики багры побросали, сели на лёд и плачут.
— Сейчас я его, — прошептала Василиса, закатывая рукава. — Мудрёно! По законам гидродинамики!
Она начертила на льду сапожком сложный чертёж, достала из-за пазухи говорящего кота, велела ему мяукнуть в тональности си-бемоль, и дунула на сома паром изо рта. Кот мяукнул, но от холода его голос дал петуха. Пар ударил в мужиков, превратив их бороды в ледяные сталактиты. А сом от такого оскорбления просто перевернулся на спину и заснул.
— Опять двадцать пять, — вздохнула Василиса.
Тут вперёд выскочил Снеговичок. Он не стал чертить чертежей. Он просто подошёл к самой большой проруби, набрал в свой треух ледяной водицы, да как плеснёт ею прямо в морду сому.
Сом от неожиданности икнул, выпустил дно и пулей вылетел на лёд. Мужики от удивления забыли про свои сталактиты, накинулись на рыбину, а та, отдышавшись, сама им хвостом по шее надавала за нахальство и нырнула обратно, крикнув: «С меня магарыч! Будете зимой без ухи сидеть!»
— И это, по-твоему, доброе дело? — фыркнула Василиса. — Теперь они без ужина.
— Зато они теперь знают, что сом — он нервный, к нему с багром лезть — себе дороже, — резонно заметил Снеговичок. — Пошли дальше.
Дошли они до горки, где деревенские девки на санках катались. А горка была ледяная, длинная, и заканчивалась аккурат в поленнице у дома сурового кузнеца. Визг стоял такой, что с крыш сосульки осыпались.
— Сейчас я им, — снова взялась за своё Василиса. — Мудрёно! Создам силовое поле!
Она топнула ногой, пробормотала заклинание задом наперёд, и горка превратилась в кисель. Девки с визгом увязли в нём по самые уши, а кисель тут же схватился на морозе, превратив их в разноцветные ледяные статуи.
Снеговичок только лапкой по лбу себя хлопнул. Он скатал три снежка, поплевал на них для крепости, прилепил их к поленнице, сделав мягкие сугробы-батуты, а дорожку посыпал не солью, а волшебной снежной пылью, от которой лёд становился бархатным, как заячья шкурка.
— А теперь, — пискнул он, — катаемся по правилам! Кто едет — тот поёт частушку!
И девки, забыв про свои статуи, с хохотом покатились с горки. Одна поёт, как её милый кривой плетень чинил, вторая — как корова Нюрка в балет пошла, третья — как Василиса сома пугала. Смеются так, что у кузнеца в доме стёкла дрожат, а поленница от вибраций сама дровами кидается, чтобы печку топить.
— Тьфу ты, — обиделась Василиса. — Опять никакой высокой магии. Сплошные частушки и плевки на снежки. Не буду я с тобой водиться, Снеговичок. Твоя магия какая-то... неумытая.
— А ты попробуй, — подмигнул ей Снеговичок морковкой.
Вернулась Василиса домой злая. Решила назло Снеговичку сделать всё по-своему, но без выкрутасов. Нужно было царю на именины скатерть-самобранку подарить.
Взяла Василиса простую льняную скатерть, села у окна, достала пяльцы. Захотела вышить на ней лебедей — вышила лебедей. Захотела золотой нитью пустить по краю узор — пустила. Ни одна иголка не взбунтовалась, ни один лебедь не улетел в лес по грибы. Получилась просто очень красивая, ровная и аккуратная скатерть.
Пошла она к царю. Царь как увидел подарок, так и ахнул.
— Василиса! — говорит. — Да ты никак в уме повредилась? Где тут скатерть-самобранка? Где гусли, что сами пляшут? Где кот, что анекдоты травит? Обычная тряпка!
— А ты, царь-батюшка, разверни да на стол положи, — поклонилась Василиса.
Развернул царь скатерть, хлопнул в ладоши, крикнул: «А подать сюда стерляжьей ухи да заморских вин!» Смотрит — а на скатерти и уха дымится, и вина в кубках искрятся.
— Чудеса! — изумился царь. — А почему молчит-то? Почему не поёт «Ах, полным-полна моя коробочка»?
— А она, царь-батюшка, не самобранка, — улыбнулась Василиса. — Она просто скатерть. Но если на неё поставить пустую миску и искренне попросить — она в ней любое кушанье из царских погребов наколдует. Без пыли, без шума и без того, чтобы вино в кисель превращалось.
Царь так обрадовался, что тут же Василису в думные боярыни записал, а про чулан на горохе и думать забыл.
Идёт Василиса домой счастливая, а посреди дороги стоит Снеговичок. Весь уже подтаял, нос-морковка набок свесился, треух совсем водой пропитался.
— Ну что, Премудрая? — прохрипел он. — Поняла, в чём волшебство?
— Поняла, — кивнула Василиса, сняла с головы свой самый красивый пуховый платок и бережно укутала Снеговичка. — Что настоящая магия — она тихая. И что морковку в нос надо вставлять свежую, а не ту, что у зайца отняли, тогда и нос не вянет.
Снеговичок под платком согрелся, приосанился.
— И ещё, — добавила Василиса, — что если очень хочется мудрить, надо просто позвать того, кто умеет плевать на снежки. Пошли ко мне жить, Снеговичок. Будешь у меня в сенях стоять, частушки сочинять, а я буду пироги печь. Только теперь без гидродинамики.
С тех пор в том царстве всё пошло на лад. Василиса стала не только Премудрой, но и Просто Умной. А Снеговичок живёт у неё в ледяном погребе, ест одну мороженую клюкву и по ночам учит кота вышивать крестиком приличные слова. И только иногда, когда Василиса уж слишком задирает нос от своей премудрости, Снеговичок тихонько кидает ей за шиворот пригоршню холодного снега — для ясности ума.
Прозвали её так не за то, что она умела печь караваи в форме теоремы Пифагора, а за то, что любая её хитрая задумка работала ровно наоборот. Решит, например, Василиса пирожков с грибами напечь, мудрёно так прищурится, взмахнёт половником — и нате вам, пожалуйста: пирожки в печи сами пляшут, а грибы из лукошка в лес убежали, да ещё и поганками ей язык показывают. Захочет она рубаху вышить — иголка начинает крестиком вышивать на пяльцах неприличное слово «Зима».
Сидит как-то Василиса на крылечке, слёзы в три ручья льёт, варежкой утираются, а из слёз её, не поверите, прямо на глазах вырастает Снеговичок. Маленький, с носом из морковки, которая явно была вырвана с боем у соседского зайца, и в огромном треухе, сползающем на самые глаза-пуговки.
— Ты чего ревёшь, красна девица? — пропищал Снеговичок, стряхивая с треуха сосульку. — У тебя от горя даже сугроб под ногами подтаял.
— Ох, — всхлипнула Василиса. — Хочу я, Снеговичок, доброе дело сделать. Настоящее! Чтобы царь-батюшка похвалил, а не в чулан на горох поставил. Да только всё у меня вкривь и вкось идёт. Мудрю-мудрю, а толку — шиш с маслом.
— Так ты, Василиса, не в ту сторону мудришь, — хихикнул Снеговичок и ловко стрельнул в пролетавшую ворону снежком из рукава. — Мудрость — она как нос-морковка: если слишком сильно в чужие дела тыкать, обязательно отломят. Пошли, покажу тебе настоящее волшебство.
Пошли они за околицу. Видят — мужики всей деревней пытаются вытащить из проруби здоровенного сома. Сом попался учёный, вцепился в дно клешнёй (сомовьей, не крабьей, но держал крепко) и тянет мужиков в омут, при этом басом кричит: «Отпустите, ироды, у меня икрометание по расписанию! Налоговую декларацию не сдал!»
Мужики багры побросали, сели на лёд и плачут.
— Сейчас я его, — прошептала Василиса, закатывая рукава. — Мудрёно! По законам гидродинамики!
Она начертила на льду сапожком сложный чертёж, достала из-за пазухи говорящего кота, велела ему мяукнуть в тональности си-бемоль, и дунула на сома паром изо рта. Кот мяукнул, но от холода его голос дал петуха. Пар ударил в мужиков, превратив их бороды в ледяные сталактиты. А сом от такого оскорбления просто перевернулся на спину и заснул.
— Опять двадцать пять, — вздохнула Василиса.
Тут вперёд выскочил Снеговичок. Он не стал чертить чертежей. Он просто подошёл к самой большой проруби, набрал в свой треух ледяной водицы, да как плеснёт ею прямо в морду сому.
Сом от неожиданности икнул, выпустил дно и пулей вылетел на лёд. Мужики от удивления забыли про свои сталактиты, накинулись на рыбину, а та, отдышавшись, сама им хвостом по шее надавала за нахальство и нырнула обратно, крикнув: «С меня магарыч! Будете зимой без ухи сидеть!»
— И это, по-твоему, доброе дело? — фыркнула Василиса. — Теперь они без ужина.
— Зато они теперь знают, что сом — он нервный, к нему с багром лезть — себе дороже, — резонно заметил Снеговичок. — Пошли дальше.
Дошли они до горки, где деревенские девки на санках катались. А горка была ледяная, длинная, и заканчивалась аккурат в поленнице у дома сурового кузнеца. Визг стоял такой, что с крыш сосульки осыпались.
— Сейчас я им, — снова взялась за своё Василиса. — Мудрёно! Создам силовое поле!
Она топнула ногой, пробормотала заклинание задом наперёд, и горка превратилась в кисель. Девки с визгом увязли в нём по самые уши, а кисель тут же схватился на морозе, превратив их в разноцветные ледяные статуи.
Снеговичок только лапкой по лбу себя хлопнул. Он скатал три снежка, поплевал на них для крепости, прилепил их к поленнице, сделав мягкие сугробы-батуты, а дорожку посыпал не солью, а волшебной снежной пылью, от которой лёд становился бархатным, как заячья шкурка.
— А теперь, — пискнул он, — катаемся по правилам! Кто едет — тот поёт частушку!
И девки, забыв про свои статуи, с хохотом покатились с горки. Одна поёт, как её милый кривой плетень чинил, вторая — как корова Нюрка в балет пошла, третья — как Василиса сома пугала. Смеются так, что у кузнеца в доме стёкла дрожат, а поленница от вибраций сама дровами кидается, чтобы печку топить.
— Тьфу ты, — обиделась Василиса. — Опять никакой высокой магии. Сплошные частушки и плевки на снежки. Не буду я с тобой водиться, Снеговичок. Твоя магия какая-то... неумытая.
— А ты попробуй, — подмигнул ей Снеговичок морковкой.
Вернулась Василиса домой злая. Решила назло Снеговичку сделать всё по-своему, но без выкрутасов. Нужно было царю на именины скатерть-самобранку подарить.
Взяла Василиса простую льняную скатерть, села у окна, достала пяльцы. Захотела вышить на ней лебедей — вышила лебедей. Захотела золотой нитью пустить по краю узор — пустила. Ни одна иголка не взбунтовалась, ни один лебедь не улетел в лес по грибы. Получилась просто очень красивая, ровная и аккуратная скатерть.
Пошла она к царю. Царь как увидел подарок, так и ахнул.
— Василиса! — говорит. — Да ты никак в уме повредилась? Где тут скатерть-самобранка? Где гусли, что сами пляшут? Где кот, что анекдоты травит? Обычная тряпка!
— А ты, царь-батюшка, разверни да на стол положи, — поклонилась Василиса.
Развернул царь скатерть, хлопнул в ладоши, крикнул: «А подать сюда стерляжьей ухи да заморских вин!» Смотрит — а на скатерти и уха дымится, и вина в кубках искрятся.
— Чудеса! — изумился царь. — А почему молчит-то? Почему не поёт «Ах, полным-полна моя коробочка»?
— А она, царь-батюшка, не самобранка, — улыбнулась Василиса. — Она просто скатерть. Но если на неё поставить пустую миску и искренне попросить — она в ней любое кушанье из царских погребов наколдует. Без пыли, без шума и без того, чтобы вино в кисель превращалось.
Царь так обрадовался, что тут же Василису в думные боярыни записал, а про чулан на горохе и думать забыл.
Идёт Василиса домой счастливая, а посреди дороги стоит Снеговичок. Весь уже подтаял, нос-морковка набок свесился, треух совсем водой пропитался.
— Ну что, Премудрая? — прохрипел он. — Поняла, в чём волшебство?
— Поняла, — кивнула Василиса, сняла с головы свой самый красивый пуховый платок и бережно укутала Снеговичка. — Что настоящая магия — она тихая. И что морковку в нос надо вставлять свежую, а не ту, что у зайца отняли, тогда и нос не вянет.
Снеговичок под платком согрелся, приосанился.
— И ещё, — добавила Василиса, — что если очень хочется мудрить, надо просто позвать того, кто умеет плевать на снежки. Пошли ко мне жить, Снеговичок. Будешь у меня в сенях стоять, частушки сочинять, а я буду пироги печь. Только теперь без гидродинамики.
С тех пор в том царстве всё пошло на лад. Василиса стала не только Премудрой, но и Просто Умной. А Снеговичок живёт у неё в ледяном погребе, ест одну мороженую клюкву и по ночам учит кота вышивать крестиком приличные слова. И только иногда, когда Василиса уж слишком задирает нос от своей премудрости, Снеговичок тихонько кидает ей за шиворот пригоршню холодного снега — для ясности ума.
1в 14:10
Автор: Swetik_W