Сказка про Василису и Бурана
В стародавние времена, когда Зима была не просто временем года, а великой волшебницей, гуляющей по земле в алмазной короне из инея, в деревеньке на самом краю Ледяного бора жила-была девица Василиса. Не было в той деревне равных ей ни по красоте, ни по уму. За то и прозвали её в народе Василисой Премудрой.
А во дворе у неё жил верный друг — пёс по кличке Буран. Был он не простым дворовым Шариком, а потомком древних полярных волков: шерсть — как свежевыпавший снег, глаза — синие, как зимний лёд, а нюх такой, что любую вьюгу насквозь чуял.
Однажды приключилась беда. Проснулась Василиса поутру, вышла на крыльцо, а в деревне — тишина. Не звенят детские голоса, не скрипят полозья саней, не дымят печи. Всё живое сковал Мёртвый Сон. Это старый Мороз-воевода, обидевшись на людей за то, что перестали его величать, дохнул на деревню своим ледяным дыханием. И только Василиса с Бураном уцелели, потому что мудрость девицы и жаркое сердце пса оказались сильнее колдовского холода.
Делать нечего, нужно спасать родную деревню. Надела Василиса тулупчик, взяла в руки посох из звонкой рябины, кликнула Бурана, и отправились они в Ледяной бор, прямо в чертоги самого Мороза.
Шли они долго. Снег под ногами был глубоким, как море, а мороз трещал так, что деревья лопались. Буран шёл впереди, прокладывая тропу, а Василиса шла следом и шептала заговоры, отчего снег под её ногами не проваливался, а лишь пружинил, словно пуховая перина.
Вышли они на широкую поляну, а посреди неё стоит ледяной терем до самых облаков. На крыльце сидит сам Мороз-воевода, борода до земли, а в глазах — северное сияние. Увидел он путников и загрохотал:
— Зачем пожаловала, девица? Твой черёд тоже в ледышку обратиться!
Но Василиса не испугалась, поклонилась ему в пояс и говорит:
— Не гневайся, батюшка Мороз. Пришла я не спорить, а правду тебе показать. Ты на людей осерчал, что они тебя забыли, да меру не соблюл. Деревню твоим же снегом и погубил. А коли люди вымрут, кто тебе славу петь будет? Кто снеговиков на Масленицу лепить станет, кто сани по первопутку расписывать?
Усмехнулся Мороз в серебряную бороду:
— Слова твои сладки, да только веры им нет. Вот тебе моё испытание, Премудрая. Если любишь ты своих людей, достань мне к завтрашней заре три диковины: песню, что теплее печного огня, слезу, что горячее летнего дождя, и смех, что звонче ледяного ручья. А не достанешь — сама в сугроб превратишься.
Вернулась Василиса на опушку леса, села на поваленную ель, а Буран положил ей голову на колени и тяжело вздохнул.
— Не тужи, Буранушка, — сказала девица, гладя его по белой шерсти. — Утро вечера мудренее.
Тут Буран навострил уши, вскочил и бросился в чащу. Вернулся он скоро, неся в зубах старый, заиндевелый валенок. А в валенке том спал свернувшись клубком крошечный лесной мышонок. Замерз он совсем, и сердце его билось так тихо, что почти остановилось. Василиса взяла мышонка, дохнула на него, прошептала древнее слово, и зверёк ожил. От её дыхания и вправду повеяло таким теплом, что иней на валенке растаял.
— Вот тебе и первая диковина, — улыбнулась Василиса. — Это песня. Слышишь, как бьётся его сердечко? Тук-тук, тук-тук. Для замерзающего нет песни теплее, чем стук живого сердца.
Пошли они дальше и услышали тихий плач. Под старой елью сидел маленький зайчонок. Охотники ранили его мать, и теперь он остался один-одинешенек в зимнем лесу. Увидел зайчонок огромного пса, задрожал, а из глаз его покатились крупные, как ягоды рябины, слёзы. Буран не тронул малыша. Он лёг рядом, прикрыв его своим тёплым боком от ветра. Василиса достала из узелка кусочек сладкой моркови, протянула зайчонку, и тот, поев, доверчиво ткнулся носом в её ладонь.
— А вот и вторая, — прошептала Василиса. — Это слеза. Слеза благодарности и спасённого доверия. Она горячее любого летнего дождя, потому что рождается от любви.
Наступила ночь. Синие тени легли на сугробы, и звёзды на небе стали колючими. Василиса и Буран вышли на берег замерзшей реки. А там, на самой середине, где лёд был прозрачным, как стекло, устроились на ночлег перелётные снегири, не успевшие улететь на юг. Сидят они, нахохлились, дрожат, того и гляди — замерзнут насмерть.
Василиса сняла с шеи свой заветный оберег — серебряный колокольчик, что ей ещё бабка подарила, и тихонько им тряхнула. Звякнул колокольчик — «динь-динь-динь!». Тонко, хрустально, словно льдинки в роднике поют. Поднял голову один снегирь, прислушался, да как ответит! А за ним и остальные. Поднялась такая звонкая птичья перекличка, что даже звёзды в небе зазвенели в ответ. Буран, глядя на эту суету, так обрадовался, что принялся прыгать через костёр, который Василиса из сухих веток сложила, да перекувыркиваться в снегу, фыркая и гавкая от чистого собачьего счастья.
— Вот и третья диковинка, — рассмеялась Василиса. — Это смех. Смех самой жизни, которая не сдается даже в самую тёмную ночь.
Как только первый луч зари коснулся верхушек елей, Василиса с Бураном уже стояли перед ледяным теремом. Протянула она Морозу серебряный колокольчик, посадила ему на ладонь тёплого мышонка и указала на зайчонка, который выглядывал из-за пазухи Бурана.
Взял Мороз мышонка, прижал к ледяной груди, услышал стук его сердечка — и дрогнуло суровое сердце старого владыки. Увидел он слёзы спасённого зайчонка и пса, охраняющего его, — и затуманились его синие глаза. А услышал смех снегирей и увидел пляшущего Бурана — и расхохотался сам, да так, что с его бороды посыпалась вековая изморозь, а по лесу пошёл гул, словно весенний гром.
— Ох и мудра же ты, девица! — пробасил Мороз-воевода, вытирая слезу. — Побелила ты мою душу. Быть по-твоему.
Щёлкнул он пальцами. Растаял ледяной сон в деревне. Задымили трубы, запели петухи, а люди, ничего не помня, лишь удивлялись, отчего это солнце сегодня светит так ласково, а снег так весело искрится.
А Мороз снял с ледяной крыши самую большую, самую чистую сосульку, дунул на неё, и превратилась она в хрустального пса — точную копию Бурана, только с глазами из сапфиров.
— Держи, Премудрая, — сказал он. — Будет он теперь вечным стражем твоей деревни. Ни одна вьюга сюда не проберётся.
Вернулась Василиса домой. Настоящий Буран тут же бросился обниматься с хрустальным братом, и с тех пор в деревне круглый год было тепло на сердце, даже в самые лютые крещенские морозы. А по вечерам Василиса часто выходила на крыльцо, слушала, как хрустальный пёс тихонько звенит на ветру, и понимала: настоящая мудрость — это когда твоё тепло может растопить самое суровое сердце.
А во дворе у неё жил верный друг — пёс по кличке Буран. Был он не простым дворовым Шариком, а потомком древних полярных волков: шерсть — как свежевыпавший снег, глаза — синие, как зимний лёд, а нюх такой, что любую вьюгу насквозь чуял.
Однажды приключилась беда. Проснулась Василиса поутру, вышла на крыльцо, а в деревне — тишина. Не звенят детские голоса, не скрипят полозья саней, не дымят печи. Всё живое сковал Мёртвый Сон. Это старый Мороз-воевода, обидевшись на людей за то, что перестали его величать, дохнул на деревню своим ледяным дыханием. И только Василиса с Бураном уцелели, потому что мудрость девицы и жаркое сердце пса оказались сильнее колдовского холода.
Делать нечего, нужно спасать родную деревню. Надела Василиса тулупчик, взяла в руки посох из звонкой рябины, кликнула Бурана, и отправились они в Ледяной бор, прямо в чертоги самого Мороза.
Шли они долго. Снег под ногами был глубоким, как море, а мороз трещал так, что деревья лопались. Буран шёл впереди, прокладывая тропу, а Василиса шла следом и шептала заговоры, отчего снег под её ногами не проваливался, а лишь пружинил, словно пуховая перина.
Вышли они на широкую поляну, а посреди неё стоит ледяной терем до самых облаков. На крыльце сидит сам Мороз-воевода, борода до земли, а в глазах — северное сияние. Увидел он путников и загрохотал:
— Зачем пожаловала, девица? Твой черёд тоже в ледышку обратиться!
Но Василиса не испугалась, поклонилась ему в пояс и говорит:
— Не гневайся, батюшка Мороз. Пришла я не спорить, а правду тебе показать. Ты на людей осерчал, что они тебя забыли, да меру не соблюл. Деревню твоим же снегом и погубил. А коли люди вымрут, кто тебе славу петь будет? Кто снеговиков на Масленицу лепить станет, кто сани по первопутку расписывать?
Усмехнулся Мороз в серебряную бороду:
— Слова твои сладки, да только веры им нет. Вот тебе моё испытание, Премудрая. Если любишь ты своих людей, достань мне к завтрашней заре три диковины: песню, что теплее печного огня, слезу, что горячее летнего дождя, и смех, что звонче ледяного ручья. А не достанешь — сама в сугроб превратишься.
Вернулась Василиса на опушку леса, села на поваленную ель, а Буран положил ей голову на колени и тяжело вздохнул.
— Не тужи, Буранушка, — сказала девица, гладя его по белой шерсти. — Утро вечера мудренее.
Тут Буран навострил уши, вскочил и бросился в чащу. Вернулся он скоро, неся в зубах старый, заиндевелый валенок. А в валенке том спал свернувшись клубком крошечный лесной мышонок. Замерз он совсем, и сердце его билось так тихо, что почти остановилось. Василиса взяла мышонка, дохнула на него, прошептала древнее слово, и зверёк ожил. От её дыхания и вправду повеяло таким теплом, что иней на валенке растаял.
— Вот тебе и первая диковина, — улыбнулась Василиса. — Это песня. Слышишь, как бьётся его сердечко? Тук-тук, тук-тук. Для замерзающего нет песни теплее, чем стук живого сердца.
Пошли они дальше и услышали тихий плач. Под старой елью сидел маленький зайчонок. Охотники ранили его мать, и теперь он остался один-одинешенек в зимнем лесу. Увидел зайчонок огромного пса, задрожал, а из глаз его покатились крупные, как ягоды рябины, слёзы. Буран не тронул малыша. Он лёг рядом, прикрыв его своим тёплым боком от ветра. Василиса достала из узелка кусочек сладкой моркови, протянула зайчонку, и тот, поев, доверчиво ткнулся носом в её ладонь.
— А вот и вторая, — прошептала Василиса. — Это слеза. Слеза благодарности и спасённого доверия. Она горячее любого летнего дождя, потому что рождается от любви.
Наступила ночь. Синие тени легли на сугробы, и звёзды на небе стали колючими. Василиса и Буран вышли на берег замерзшей реки. А там, на самой середине, где лёд был прозрачным, как стекло, устроились на ночлег перелётные снегири, не успевшие улететь на юг. Сидят они, нахохлились, дрожат, того и гляди — замерзнут насмерть.
Василиса сняла с шеи свой заветный оберег — серебряный колокольчик, что ей ещё бабка подарила, и тихонько им тряхнула. Звякнул колокольчик — «динь-динь-динь!». Тонко, хрустально, словно льдинки в роднике поют. Поднял голову один снегирь, прислушался, да как ответит! А за ним и остальные. Поднялась такая звонкая птичья перекличка, что даже звёзды в небе зазвенели в ответ. Буран, глядя на эту суету, так обрадовался, что принялся прыгать через костёр, который Василиса из сухих веток сложила, да перекувыркиваться в снегу, фыркая и гавкая от чистого собачьего счастья.
— Вот и третья диковинка, — рассмеялась Василиса. — Это смех. Смех самой жизни, которая не сдается даже в самую тёмную ночь.
Как только первый луч зари коснулся верхушек елей, Василиса с Бураном уже стояли перед ледяным теремом. Протянула она Морозу серебряный колокольчик, посадила ему на ладонь тёплого мышонка и указала на зайчонка, который выглядывал из-за пазухи Бурана.
Взял Мороз мышонка, прижал к ледяной груди, услышал стук его сердечка — и дрогнуло суровое сердце старого владыки. Увидел он слёзы спасённого зайчонка и пса, охраняющего его, — и затуманились его синие глаза. А услышал смех снегирей и увидел пляшущего Бурана — и расхохотался сам, да так, что с его бороды посыпалась вековая изморозь, а по лесу пошёл гул, словно весенний гром.
— Ох и мудра же ты, девица! — пробасил Мороз-воевода, вытирая слезу. — Побелила ты мою душу. Быть по-твоему.
Щёлкнул он пальцами. Растаял ледяной сон в деревне. Задымили трубы, запели петухи, а люди, ничего не помня, лишь удивлялись, отчего это солнце сегодня светит так ласково, а снег так весело искрится.
А Мороз снял с ледяной крыши самую большую, самую чистую сосульку, дунул на неё, и превратилась она в хрустального пса — точную копию Бурана, только с глазами из сапфиров.
— Держи, Премудрая, — сказал он. — Будет он теперь вечным стражем твоей деревни. Ни одна вьюга сюда не проберётся.
Вернулась Василиса домой. Настоящий Буран тут же бросился обниматься с хрустальным братом, и с тех пор в деревне круглый год было тепло на сердце, даже в самые лютые крещенские морозы. А по вечерам Василиса часто выходила на крыльцо, слушала, как хрустальный пёс тихонько звенит на ветру, и понимала: настоящая мудрость — это когда твоё тепло может растопить самое суровое сердце.
2в 09:23
Автор: Swetik_W