Свиток 10
Может, потому что сопровождали багрянородную жону, а может, такой обычай был ромейский, но с Анной плыли на Русь не сами мужчины-иереи, но и их помощницы жоны, называемые диаконисами. Молодые, красивые, и такие шбуйные, что обольстительная их плоть золотисто светилась даже сквозь толстые свитки темных облачений.
Ромейские иереи, ехавшие с нами, собраны были из славянских земель болгарских, говорили нам как будто и по-нашему, но вроде и нет — что-то приподнятое, торжественное, красочное.
А разве наши призывы, моления, плачи и пения не таковы?
Главный над пресвитерами, называемый епископом, с просторным лицом, языка нашего не знал, равно как и диаконисы-грекини. Но все равно мы вслушались в их язык, шелестящий, будто рожденный из палящих женских уст в таинственности и непостижимости, потому что, может, так и надо, чтобы женщина всегда оставалась неразгаданной. Но поражала нас и отпугивала в диаконисах их обет вечного целомудрия, принадлежность уже и не самим себе и не миру, а только своему суровому богу. В этом не было ничего человеческого, какая-то потусторонняя холодность располовиненного мира, болезненно разрубленного пополам — и не сомкнешь, не сблизишь, не сольешься вместе в восторге сладкого человеческого сочетания, а только безрадостно поднимешь руки в бессилии холодного изнеможения.
Иереи терпеливо внушали нам:
— Сын божий умер, чтобы искупить человеческие грехи. Искупление же грехов принадлежит церкви.
– А что такое церковь? — притворялись мы невеждами.
Изм. ZooMDooM (в 21:48)
Ромейские иереи, ехавшие с нами, собраны были из славянских земель болгарских, говорили нам как будто и по-нашему, но вроде и нет — что-то приподнятое, торжественное, красочное.
А разве наши призывы, моления, плачи и пения не таковы?
Главный над пресвитерами, называемый епископом, с просторным лицом, языка нашего не знал, равно как и диаконисы-грекини. Но все равно мы вслушались в их язык, шелестящий, будто рожденный из палящих женских уст в таинственности и непостижимости, потому что, может, так и надо, чтобы женщина всегда оставалась неразгаданной. Но поражала нас и отпугивала в диаконисах их обет вечного целомудрия, принадлежность уже и не самим себе и не миру, а только своему суровому богу. В этом не было ничего человеческого, какая-то потусторонняя холодность располовиненного мира, болезненно разрубленного пополам — и не сомкнешь, не сблизишь, не сольешься вместе в восторге сладкого человеческого сочетания, а только безрадостно поднимешь руки в бессилии холодного изнеможения.
Иереи терпеливо внушали нам:
— Сын божий умер, чтобы искупить человеческие грехи. Искупление же грехов принадлежит церкви.
– А что такое церковь? — притворялись мы невеждами.
Изм. ZooMDooM (в 21:48)
6в 21:03
Автор: ZooMDooM